С другой стороны

Лестница, ведущая в подвал, гулко ухнула под ногами, вибрируя в такт грохочущей изнутри музыке. Промежуток между двумя мирами — шума и тишины, напоенный чужой пьяной энергией, нетерпеливо дрожащий и раздраженно отталкивающий шаги, что мешают ему наслаждаться Ночью. Пещера невидимого Духа, трансформирующая каждого, кто оказывается внутри. Чтобы после, навстречу огням и грохоту музыки, летел уже кто-то иной: страстный, яркий, опутанный желанием, словно паутиной, и не помнящий себя от восторга. Они все становились такими, стоило сделать шаг в ржавую дверь подвала. Резали пальцы о пивные банки, мчались по залу в бешеном ритме пляски чертей, давились хохотом и тушили окурки о стены и столы. Место, где на время прекращал действовать Закон, и в разрезаемой лучами темноте невозможно было разглядеть ни одного лица. Это вынужденная мера. Будь в подвале чуть посветлее, — и сделать вид, что ты никого не узнаешь, было бы невозможно. Им полагалось ненавидеть друг друга — и они делали это изо дня в день. Но, надежно спрятанные Ночью, скрывшие лица за радужными бликами, жители Дома делались единым целым. Ведьма любила это время. Безумные пляски и хохот множества голосов, чье-то жаркое дыхание на щеке и в волосах, сигаретный дым, забирающийся в ноздри, алый пульс адреналина, растворившийся во вспышках стробоскопа. Зеленый, синий, оранжевый… И чьи-то горячие руки мягко обнимают за плечи, приветствуя вновь прибывшую. Она прикасается в ответ, ловит пальцами мягкие вьющиеся волосы и отступает, стирая из памяти кличку единственного в Доме, кто может похвастаться столь шикарной шевелюрой. Не здесь. Не сейчас. Но… «Хромой!» — поневоле всплывает в голове, и она нервно сглатывает, отступая еще на шаг, — «Это был Хромой и он не узнал меня…» Желтый, голубой, красный… Она крадется вдоль стены, осторожно огибая стулья и ноги сидящих людей. От них пахнет перегаром, потом и опасностью. Незнакомцы, наполненные музыкой и залитые радугой лучей, горят и плавятся в Ночи, сияя ярче софитов. Ведьма пьет их энергию незаметно и осторожно. Много брать нельзя — она выдаст себя, и они раздавят ее, как таракана. Страх, который они испытывают Днем, вырвется наружу и превратится в горячую, смертоносную ярость. Новое касание. На этот раз деликатное и прохладное. Где-то, на уровне лба, вспыхнул и погас уголек чужой сигареты, холодная рука мягко провела по волосам и тут же исчезла. Зарвавшаяся воровка эмоций остановилась, смутно ощущая чужой взгляд и поняла, что опять попалась. Неизвестно как, но этот человек чуял ее на расстоянии, как служебная собака — след. Он появлялся рядом, бесшумно, напоминая о себе едва ощутимым, горьким запахом одеколона. А потом исчезал, словно кто-то невидимый стирал его фигуру огромным ластиком. Алая сигаретная точка на миг окуталась белесым дымом, и упала вниз, почти сразу погаснув под прижавшим ее ботинком.  — Ты похожа на привидение, когда так крадешься, — наклонившись к самому ее уху, заговорщицки сообщил знакомый голос, — Опять страшно, что ли? Ведьма покачала головой и ответила, почти коснувшись губами уха наклонившегося вперед, в попытке ее расслышать, Вожака:  — Нет. Пыталась куда-нибудь спрятаться, пока не затоптали. Тебе не стоит говорить со мной здесь, Череп. Увидят! Теплое дыхание коснулось щеки, вызвав непроизвольную дрожь:  — Увидят, — усмехнулся невидимый собеседник, — И не поверят увиденному, решат, что померещилось. Ты за меня боишься, или за себя? Оранжевый, сиреневый, красный… Песня сменилась и удары пульса стали чаще, словно неожиданно пробудилось, пытаясь вырваться на волю, сердце Дома. Толпа восхищенно взвыла и зашевелилась, в экстазе запрокидывая головы и поднимая к потолку руки. По залу, отталкиваясь от стен, звонко и мощно раскатился гитарный риф. «Давай же, скорее!» рявкнуло из динамиков, и два десятка голосов подхватили этот крик, заставив стены здания вздрогнуть. Девчонка встряхнулась и обхватила себя руками:  — Не знаю. Просто это неправильно и опасно. Ты же знаешь, чем кончается подобное, — она вслушалась в заполнившую помещение песню, — Что это? Не узнаю…  — Свинцовый Дирижабль, очевидно, — мгновенно отозвался Череп. — Невероятная музыка, не находишь? Мне она напоминает смерч. Или шторм. Нравится? Ведьма не успела ответить. Взорвавшись очередным криком, песня вдруг метнулась вверх, с силой ударила в потолок и подвальное окно, не выдержав, брызнуло во все стороны осколками. Несколько человек, матерясь и судорожно отряхиваясь, отскочили от стены. Прохладный ночной ветер ворвался в подвал, разгоняя жару и дым, бросился в распаленные танцем лица и отступил, испуганный и обиженный. Ночная Гостья провела ладонью по щеке и поморщилась, вынимая впившееся в кожу стеклышко. Еще несколько, запутавшись в волосах, кололи спину сквозь ткань рубашки. А осколки продолжали сыпаться, тонким разноцветным дождем стекая на пол, под ноги танцующих, так и не обративших внимание на взбунтовавшееся окно.  — Что это было? — прорвался сквозь грохот музыки голос Хромого, — Вы что-нибудь видели?  — Нет, — спокойно ответил невидимый Череп, мягко становясь между ним и девушкой, — Но могу предположить, что стекло разбили. Не само же оно взорвалось.  — Не само, — согласился горбун, — Мне показалось, я видел там лица. За минуту до того, как все случилось. Только не разобрал, чьи. Пользуясь моментом, Ведьма быстро отступила назад, и почти побежала к выходу, спотыкаясь о пустые бутылки и вытянутые ноги сидящих. Вспышки стробоскопа, окрашивающие лица и фигуры в разные цвета, вдруг показались ей похожими на ядовитые цветы. Яд, проникающий под кожу. Сжигающий изнутри. Заставляющий думать, что все еще можно изменить… «Ну давай же, скорей! Давай!» Дверь подвала оказалась открыта нараспашку — кто-то бросился в погоню за разбившим стекло хулиганом? А может, этому кому-то просто стало плохо? Какая, в сущности, разница. Она обернулась назад, где, во вспыхивающей отравленными цветами темноте, остался Череп. По спине пробежали мурашки и она, вспомнив прикосновение прохладной ладони к своим волосам и спине, медленно сунула руку в карман джинсов. Пальцы нашарили сложенный в два раза лист бумаги. «Он, как вода, — проникает в любую трещину, заполняет ее и исчезает…» — догадалась девушка, — «Для него нет ничего невозможного!» Лист, вырванный из тетради, наискось пересекали рваные, острые буквы. Похожие на своего хозяина, угловатые и хищные, как припавшая к земле, перед прыжком, пума. Одно короткое слово, заставившее руки дрожать, а сердце — пугливо замедлить ритм. «Крыша» Темнота лестничного пролета окутала силуэт, крадущийся вверх по ступеням. Где-то в коридорах с мягким, едва слышным шепотом появлялись разбуженные Домом призраки и тут же исчезали, окутанные серебряным сиянием. Ведьма не должна идти туда. Не должна идти против своего Вожака. Против Закона. Она ни за что не пойдет на крышу!  — Я думал, ты не придешь, — и рука, в черной перчатке с обрезанными пальцами, протягивает ей сигареты, — Кури, ты опять дрожишь. Боишься?  — Мне не страшно. Просто холодно слегка. Зачем ты меня позвал?  — Покурить, — со знакомым смешком отозвался Череп, — И помолчать. Ты против?  — Нет…