С другой стороны

Иногда ночь становится материальной. Выплескивается потеками черной туши из надписей на стенах, скользкими пальцами обхватывает запястья, и тихо шипит что-то в самое ухо, не давая ни вырваться, ни закричать. Ночь холодна и бесцеремонна, она танцует на залитых лунным светом пятачках линолеума, и метит длинными языками кафельную плитку в душевой. Ведьме часто казалось, что Ночь слышит ее мысли, и отзывается на каждую из них десятками голосов. «Слушай, девочка. Нет времени. Нет света. Нет веры. Есть только ты и я…» — и внутри, обрываясь, словно провод под напряжением, в фейерверке искр, падает вниз надежда. «Танцуй со мной, Ведьма. И я заберу тебя туда, где нет страха. Отпусти прошлое…» — грохочет под ладонями чужой, захлебывающийся пульс, звенит на кончиках пальцев, и исчезает в мягком шорохе шагов. «Люби меня, маленькая сестра. Люби. Люби…», — а потом наступает отчаяние, в котором растворяется весь мир. Потому что голосами Ночи говорит сам Дом, который не знает слова «нет». За окнами Могильника плакал, и рвался к небесам холодный ветер. С оглушительным грохотом сталкивались наверху тучи, заставляя звенеть больничные стекла. Настольная лампа на посту дежурной Паучихи вспыхивала, и едва заметно гасла, рассыпая по коридору осколки ледяного, голубоватого сияния. Ведьма прислушалась, приподняв голову с подушки. Лазарет спал. Тихо вздыхали в палатах потревоженные громом люди, ворочаясь с боку на бок, и натягивая на головы одеяла. Сестра Роза, тремя часами ранее совершившая обход, мирно спала в сестринской, бдительно оставив открытой дверь. В процедурном кабинете тихо звенело, вхолостую выпуская и пряча невидимые щупальца, старенькое зеркало. «Тоже умирает, — усмехнулась ночная Гостья, бесшумно опуская на пол сперва одну, а затем и вторую ногу, — Некому кормить. Здесь никто не верит в его Силу…» Босые ступни неприятно обожгло ледяным холодом бетона. Девушка поморщилась, — обувь своим жертвам Пауки не оставляли принципиально, отрезая все пути к отступлению, — и медленно поднялась на ноги. Страшно хотелось курить. Живот, потревоженный резкими движениями, болезненно пульсировал. «Глупо надеяться, что мою одежду оставили где-то здесь, » — она досадливо наморщила лоб, вспоминая, — «Придется заняться разбоем. Сестра Роза не курит, это однозначно. А вот дежурный Паук…»  — Ну, кто бы сомневался! Негромкий голос, раздавшийся за спиной, заставил нарушительницу вскрикнуть и попятиться. Голые ноги, едва прикрытые до колен больничной ночнушкой, с силой ударились о стоящую около кровати тумбу. Мир закачался, и, потеряв равновесие, девушка неловко приземлилась на взвизгнувшую пружинами кровать. Боль пронзила тело раскаленным добела прутом. Скорчившись на матрасе, Ведьма зашипела сквозь зубы, баюкая ладонями взбунтовавшиеся под повязкой швы. Перед глазами заплясали огненные круги, утаскивая сознание в воронку дурноты и холода.  — Эй! Ты цела? — К плечу осторожно прикоснулись прохладные пальцы, царапнув кожу ободком кольца, — Разбудить Пауков?  — Н-не… Не надо, — хрипло отозвалась пострадавшая, с усилием отняв от живота сведенные ладони, — Кажется, уже все. Что ты здесь делаешь? Череп насмешливо хмыкнул, присаживаясь на край кровати и, сняв с ее спинки, накинул на девушку одеяло. Затянутая в перчатку ладонь едва ощутимо скользнула по черным, разметавшимся по подушке, волосам:  — Ты в моей Стае, хоть и не признаешь этого. Мы волнуемся.  — Вы? — Ведьма ехидно сузила глаза, — Звучит почти честно. Ты говоришь по-настоящему? Или только хочешь, чтобы так было?  — Хочу, — тихо отозвался Вожак, и привычным жестом протянул ей сигареты, — Поэтому и звучит это, как правда. Веришь? Ночная Гостья осторожно присела в кровати, кутаясь в серую колючесть больничного одеяла. Крепкая рука, с едва ощутимым под тонкой тканью рубашки, шрамом, поддержала ее, обхватив за плечи, и парень негромко повторил:  — Веришь?  — Верю, — устало откликнулась его вечная собеседница и, благодарно улыбнувшись, выудила из пачки сигарету, — Ты не представляешь, насколько верю. Ты не будешь спрашивать? Вожак вздрогнул, крепче сжимая руку, которой поддерживал ее за плечи. Звякнул и закачался на цепочке обезьяний черепок, поблескивая камушками в провалах глазниц. Ведьма жадно затянулась, избегая смотреть в эти глаза, в полумраке казавшиеся ей слишком живыми. К потолку, едва заметно светясь в отсветах коридорной лампы, взвился матово-сизый дым.  — Я спрошу тебя. Не могу не спросить, понимаешь? — Голос Черепа прозвучал хрипло и надломлено, словно кто-то, издеваясь, держал его за горло, — Я знаю, что ты не сама. И ты назовешь мне имена. Но не сейчас. Тебе больно. Я не хочу, чтобы стало еще больнее. Он не спрашивал, он утверждал, и подруга Ночи разобрала в этих словах отголоски шепота Той, что всегда следует по пятам. Он — такой же. Он слышит, и поэтому знает все. Но не понимает, о чем именно говорит с ним Дом. Девушке стало страшно.  — Череп… — Он обернулся, пристально вглядываясь в ее лицо, — Не надо. Это того не стоит. Не ныряй еще глубже, прошу тебя. Иначе…  — …мы оба не вынырнем обратно, — с усмешкой закончил парень, — Седой твердит мне об этом уже неделю, как заведенный. Кстати, ты слышала? Он собирается уйти из Дома.  — Почему? Запоздало осознав, что ее попросту отвлекли резким переводом темы, Ведьма чертыхнулась про себя, — вот ведь… дипломат! Но Вожак уже начал говорить:  — Он боится. Очень боится. Видит какие-то сны, слышит голоса. И, честно говоря, я рад, что он уходит. Его панические настроения начали передаваться остальным. Даже мне по ночам какая-то чертовщина мерещится, — тонкие губы вновь искривила насмешливая улыбка, — Так что, выпуск для кого-то из нас начнется преждевременно. Не ждал я от него такой подставы, конечно, но…  — Ты ведь не остановишься?  — Смешная, — Череп вдруг рывком сжал руку, притягивая подругу к себе, — Зачем спрашивать то, что заставляет бояться? Зачем вообще что-то спрашивать? Ведьма ничего не ответила. Она просто позволила себе стать его Тенью. Продолжением теплых рук, все сильнее сжимающих объятие. Выдохом, и новым вдохом, рвущимся из чужой груди ей навстречу. Отпечатком сухих губ, обнимающих ее собственные, пьющих ее боль, и наполняющих жизнью сердце. Она попросту не могла ответить словами. Только отдать ему последние секунды, перед тем, как над крышами далекой Наружности заполыхает, наливаясь алым, рассвет.  — Тебе пора. Скоро проснутся Пауки, будет беда.  — Давай сегодня ты ничего не будешь бояться, Ведьма? Хорошо?  — Я постараюсь, Вожак!  — Умница. Иди сюда. Вот так, ложись и закрой глаза. И, если хочешь, спи.  — А ты?  — А я просто хочу лежать рядом, обнимать тебя, и тоже во что-то верить…