С другой стороны

«Не забывай смотреть вверх!» Эта надпись преследовала его изо дня в день. То становясь ярче и вгрызаясь черными буквами в зрачки, то отступая и прячась за ширму сторонних фраз, она никогда не исчезала совсем. Так бывает, когда должен помнить. Пустые до этого буквы становятся глубокими, пульсирующими, наполненными темной влагой. И даже запах коридоров, привычный до оскомины, вдруг начинает резать ноздри приторной вонью табака и железа. Опасность. Дом пропах ею сверху донизу, и не давал больше возможности игнорировать очевидное. «Не забывай…» Череп поморщился, отводя глаза. Надпись не исчезла. Лишь слегка поблекла, издевательски вильнув длинным хвостом восклицательного знака. Внутри холодными иглами ударила под ребра дрожь. «Все начинается здесь, — усмехнулся Вожак, устало прижав к глазам ладони, — Все начинается и все заканчивается. Как и раньше. Только в этот раз, почему-то, быстрее.» Дверь десятой, заскрипев петлями, стремительно распахнулась, едва не влепив парню затрещину, и выпустила в коридор худощавую мальчишескую фигуру. Рукава длинной кофты взметнулись темными крыльями. Паренек поднял глаза, — яркие, блестящие, зеленые, как трава под солнцем, — и, тихо вскрикнув, прижался спиной к стене.  — Добрый день, драчун, — преувеличенно вежливо склонил голову Череп, — Зачем двери ломаешь? Удар отрабатывать больше негде?  — Я… Я… Я-я… Вожак ехидно прищурился. Заметив это, крестник Ведьмы неуверенно улыбнулся, не сводя с него сияющих глаз. Переступил с ноги на ногу, пряча дырку на коленке. Пустые рукава висели тряпично и беззащитно. Подранок. Бескрылый птенец, навеки обреченный смотреть, как улетают остальные, забыв про него навсегда. Помедлив, Череп осторожно протянул руку, и коснулся взъерошенного белобрысого затылка ладонью.  — Надо же, и этот зубами стучит! Куда крестная, туда и ее подопечный. — В голосе, помимо воли, зазвучала улыбка, — Да не трясись ты так, оконный монстр, я детей не ем. Тем более, давно знаю о твоих визитах сюда. К Седому заходил попрощаться?  — Д-да… — Отозвался мальчик. Помолчал немного, разглядывая пол под ногами, и, неожиданно подавшись вперед, тихо спросил, — А… Вы не знаете, как там… Как она? Кошачьи глаза смотрели странно, — не то восхищенно, не то ненавидяще. Парень поежился, отгоняя наваждение, и напряг память. Седой называл кличку мальчишки, и часто рассказывал о нем. Как его там? Стрекоза? Сверчок?  — Кузнечик, — несмело подал голос паренек, — Меня Кузнечиком зовут. Вы это вспоминали, да?  — Экстрасенс! — С притворным восхищением выдохнул Череп, — Как догадался? Зеленоглазое чудовище передернуло плечами, поправляя кофту, и серьезно ответило:  — Вы пытались меня узнать. Смотрели внутрь. Так обычно смотрят, когда хотят увидеть имя. Вот я и сказал…  — Даже говоришь, как Седой, — усмехнулся Вожак, — С той, о ком ты спросил, все будет хорошо. Через несколько дней выпустят из Могильника, там и увидитесь. Как раз перед выпуском. Понял?  — Понял, — кивнул Кузнечик, и вдруг улыбнулся, — Спасибо вам! За те кассеты. Я и не думал… Вернее, я думал… Парень вздрогнул. Улыбка невероятного ребенка продрала до костей. Такого с ним не было никогда. Ни тогда, когда пела Сантана, ни в моменты ночных видений, от которых сдавливало горло, ни в те редкие моменты, когда рядом сидела Ведьма. Внутри вспыхнул и погас невидимый костер, и стало тепло, будто под одеялом. Он сморгнул — ощущение исчезло.  — Думал ты, или не думал — это дело десятое. Но бить стекла, и навлекать на нас гнев Старика, все же, не стоило. Даже во имя музыки! — Он насмешливо проследил, как прежде бледные щеки мальчика заливает румянец, и слегка подтолкнул его в сторону коридора, — Топай, экстрасенс. Тебя скоро всем Домом разыскивать начнут. Если уже не начали. Постоял немного, глядя вслед убегающему мальку, и решительно вошел в комнату. Она была пустой. Магнитофон вхолостую шипел в углу. Матрас, свернутый и подозрительно чистый, вернулся на кровать. На полу валялась коробочка, ранее доверху полная странных колдовских штук Седого. В углу, подстелив куртку, сутулилась над молчащей гитарой Санти. Седой, выглядящий совсем чужим в новом черном свитере, сидел на коляске, нервно перебирая что-то в стоящем на коленях рюкзаке. Заметив Вожака, он дернулся, точно собирался встать, но лишь устало откинулся на матерчатую спинку.  — Ты все-таки пришел. Я думал…  — Сегодня вы все слишком много думаете, — отозвался Череп, и закрыв дверь, опустился на корточки перед коляской, — Что ты делаешь?  — Собираюсь, — мягко улыбнулся колдун, — Скоро приедет сестра. Они замолчали. В наступившей тишине звякнули струны гитары, словно ножом, взрезая спертый воздух. Седой негромко вздохнул, прекратив терзать рюкзак, и заговорил вновь:  — Я знаю, что должен просить у тебя прощения, Вожак. Знаю, что все должно было быть по-другому, — он на миг прикрыл глаза, собираясь с духом, и продолжил, — Но это я прощаю тебя. Потому что иначе Дом не отпустит никого. Его дороги — не те, которые выбрали ты и Мавр. И я прощаю тебя, чтобы Он простил тоже. Прошу…  — Да, — теплые ладони накрыли бледные пальцы альбиноса, — Я тоже прощаю тебя, Седой. Пусть и не понимаю, что ты говоришь, и чего хочешь. Но я прощаю тебя. В Наружности без прощения тоже, наверное, будет туго, верно? Сантана, прежде молча и напряженно слушавшая их, вдруг встрепенулась. Гитара вскрикнула, хлестнула тишину рваным аккордом, и смолкла, подчиняясь властной руке.  — Я свидетельствую, — тихо и хрипло выдохнула Та, кто слышит, — Да будет так.