С другой стороны

— Череп, стой! Не надо! Вопль взлетел к потолку и, ударившись о него, рухнул вниз. Рухнул, и остался за дверью комнаты, в которой больше не было сил находиться. Холодная стена равнодушно брызнула кусками штукатурки, подчиняясь его движению. Застучали о бетонные плиты пола, осыпавшиеся вместе с побелкой, чужие, черные буквы. Удар, еще удар, еще. И сверлящее мозг изнутри чувство — если не станет проклятой надписи, все изменится. Все будет по-другому! Главное, быстрее. До сбитых костяшек, до алых потеков на испещренной буквами стене. Она не могла уйти, не сообщив Вожаку… Череп устало оглядел стену, превращенную невесть во что ударами сперва его кулаков, а затем — колченогой табуретки. «…ами!» — изуродованные черные буквы на треснувшей извести. В обрамлении винно-алых капель крови, картина была совсем уже гротескной и жуткой. И ему, — художнику, создавшему этот натюрморт, — не за что было испытывать гордость. «Твое сердце, подарившее нам Дом, останется с нами!» Слова, предназначенные той, которой больше не были нужны. Черт возьми, где все вы были раньше? Новый удар вышел тяжелее и злее предыдущих, и Череп зашипел, отшвыривая табурет. Штукатурка, окончательно принявшая собственную участь, покорно обрушилась на пол. Последние буквы были уничтожены. Ноги непроизвольно подогнулись, и он упал. Прислонился спиной к пострадавшей стене, пачкая белесой пылью темную ткань рубашки. В висках набатом, перекрикивая друг друга, зазвучали голоса из прошлого. Пристальный взгляд кошачьеглазого Кузнечика из младших: — Как она? Что с ней случилось? Холодное Зарифово: — Допрыгались? — Когда Вожак остановил его в коридоре Могильника. Кричащие струны гитары Санти, по которым девушка лупила как сумасшедшая, а потом, — когда гитару отняли, — наконец разрыдалась. Кровавые простыни, неопрятной горкой, в углу палаты Могильника. Черная прядь, выпавшая наружу из непроницаемого кокона на больничной каталке. А надо всем этим — стылые глаза Слепого, его пальцы на рукаве, и шелест тихого голоса: — В Могильнике беда. Ты нужен там. Что они сотворили с ней? С самой красивой, самой опасной девушкой Дома, взгляда которой боялись и старшие, и мальки? Что они сумели сделать такого, чтобы ее страх превратился в безразличное приманивание смерти? Зариф отдал ему письмо, найденное на прикроватной тумбочке девушки, но открыть и прочитать его Вожаку было страшно. Мимо прошла, удивленно оглядываясь, девчонка из людей Мавра. Остановилась. Обернулась, зябко втягивая шею в объемный ворот свитера. Глаза — огромными омутами на треугольном, худеньком лице. Изумленный взгляд, бледное от ужаса лицо. Еще бы… Вожак вражеской стаи, совершенно не скрываясь, сперва крушил стену на чужой территории, а потом преспокойно сел отдыхать на ее обломках. Весомый повод для удивления. — Чего-то хотела? Девочка вздрогнула. Череп вспомнил ее. Одна из «рабынь» Мавра, его, так называемый, Ближний Круг. Игла — тонкокостное, молчаливое создание, никогда не поднимающее взгляда. Безмолвный истуканчик за левым плечом своего господина. — Я хочу… спросить. Можно? — Спрашивай. Я попробую помочь. Какой же у нее тихий голос. Словно вот-вот исчезнет, забрав с собой свою тоненькую обладательницу. Парень стянул с плеч небрежно накинутую куртку, и бросил на обломки: — Садись. Поговорим. Она села. Осторожно, не касаясь его руки даже ворсом на свитере. Снова подняла свои бездонные омуты: — Ведьма… Она сказала тебе, что с ней случилось, да? — Да. Нет. Черт возьми, какое тебе дело? Рывок, и она едва ли не рыдает, обхватив врага за шею, мешая думать. Холодная кожа обжигает шею и щеку, ладони больно колет грубая шерсть свитера, но Череп неподвижен. Ее боль неожиданно отзывается в груди ударом тока. Он молчит, терпеливо и невесомо поглаживая вздрагивающую спину девушки. Как же все это нелепо. Нелепо, бессмысленно и страшно... Вожак молчит, и считает удары пульса, надеясь, что сердце не остановится раньше срока. — Игла, ау! Послушай, если ты продолжишь меня обнимать, у тебя будут проблемы, верно? Отпусти меня, пожалуйста! Она отстранилась, торопливо и смущенно вытирая мокрые щеки. Надтреснутая оболочка, израненное нутро. Что с ними делает Мавр? Что ломает их одну за другой? Глубокий вздох, и девочка коротко ответила, не глядя на собеседника: — Я знаю, кто сотворил с ней такое, Череп, — тонкие пальцы нервно сжали толстый ворот свитера, — Они обсуждали это вечером, прямо при мне. Привыкли, что я всегда молчу. А я не могу. Ведьма… Она была… Голос сорвался и затих, плечи под многослойной тканью затряслись. Череп вытянул из кармана сигареты, выпустил к потолку густое облако белого дыма. Прикрыл глаза, смакуя горьковатый вкус на языке. — Кто они? Говори, пока я еще могу держать себя в руках, — голос, невзирая на бушующее внутри пламя, спокоен и мягок, — Это все равно неизбежно. Время почти пришло, и Мавр сам подталкивает меня навстречу. Поверь, в какой-то момент я даже стал думать о том, чтобы остановиться. Но не теперь, Игла. Говори! Девчонка не шелохнулась. Взъерошенная, усталая, похожая на мокрого воробья, она, нахохлившись, смотрела на противоположную стену. «Всегда помни, что защищая — предаешь, а предавая — защищаешь!» — сообщали чуть наклоненные вправо, большие буквы. Знакомый почерк, почти родной наклон… Какая ирония. Игла, очевидно, подумала о том же, потому что вдруг выпрямилась, и в тишине коридора гулко упали, дробясь об пол, имена. — Гвоздь. Синапс. Поляк. Завр. Неведома. По приказу Мавра…