Там, где спят лотосы

Яньли не спит в ту ночь. Как можно спать, когда весь Юнмен будто разом настораживается, вздыхает единым порывом, волнует свои озера и стучится в тонкие стены ее покоев, лишь затем, чтобы влететь несдержанным порывом ночного сквозняка. Ей нестерпимо оставаться в тишине своих комнат, не тогда, когда скрипят многорукие, тонкопалые ивы, ловя отголосок крика, принесенного в их сети охотником-ветром. Она выходит навстречу ночной свежести, идет по устланным лунным светом мостам и причалам, заботливо прислушиваясь к тихому плеску воды. Ее шаги не слышны, они не тревожат скрипом ни редких спящих цветов, убаюкано покачивающихся на озерной глади, ни уставших от тренировок и веселого вина часовых. Босые ноги мягко ступают на прохладный и влажный песок, тихим шелестом опадают на берег теплый халат и ночные одежды, оставляя лишь тончайшую нательную. Будь ее воля, осталась бы и вовсе без нее, но ни матушка, ни отец не поймут, а они и так не слишком счастливы. И пусть уже осень, вот-вот готовая укрыться снежным саваном, холод ее не тревожит. Что ей холод, когда солнце грело ее все лето, проникая под кожу и оседая за ребрами золотой пылью? Да и не успеет она продрогнуть, ведь… Яньли за один шаг полностью вступает в долгожданные объятья. Вода обнимает, гладит — словно тысячью рук одновременно. Безмолвно рассказывает, как скучает по ним, как жаждет она принять их, своих детей, как хочет забрать их боль, растворить в себе их слезы. Немеют губы, но холода нет. Человеческое тело, все никак осознать не может, что холод вод не страшен. Ей не утонуть в объятиях родной матери. Яньли не противится, когда ее относит в самую середину, нежно укладывая на спину. Озеро у старого Храма не самое большое и не самое красивое. Так и не скажешь, что здесь яснее всего говорит Пристань. Сегодня необычная ночь. Сегодня рождается ее брат. И пусть мама заперлась за сотней талисманов тишины в дальнем павильоне, не скрыть ей ничего от всепроникающих ветров и лучей лунных. Пристань знает все. Знала, ещё до первого удара маленького сердечка рядом с большим материнским. А что знает Пристань, то она спешит рассказать Яньли, все не наговорится никак, впервые за долгое время услышанная. И Пристань волнуется, будто в первый раз, хотя повидала уже сотни рождений. Каждое свое дитя она ждет с трепетом, готовая отстаивать его даже у богов. Оттого и собираются тучи, и ветер гонит быстрее, и волны скрывают просыпающиеся водовороты. Она готова защищать от любой напасти, ни одному врагу не добраться до столь уязвимой жизни. Но Яньли знает, что волнение напрасно, хотя и приятно. Брат ее родится сильным, то ей предрекли летние грозы. Брат ее родится, будет жить и останется в легендах — это ей обещает всевидящая белоокая Луна. Поэтому Яньли пришла сюда. Ступила в темные воды, биением собственного сердца и тихим спокойствием усмиряя настороженность стихии. «Видишь? Я здесь, с тобой. В самом твоем сердце. Слышишь? Осталось не долго, скоро над твоими водами пронесется первый крик и он вздохнет с тобой в унисон. Так смири свои волны, утихомирь водовороты, не топи рыбаков, не пугай людей, бросаясь на причалы и пирсы. Не омрачняй радость рождения своего сына кровью невинных.» И Пристань прислушивается. Ворчит недовольно, но успокаивается. Яньли не холодно. Она не чувствует лица, но раздвигает губы в мягкой улыбке. Будь здесь отец… Будь он способен тоже слышать песню вод… Усмирил бы он не начавшийся шторм силой воли или тоже пришел сюда, вошел в воды и утешил трепещущую Пристань? Но отец не слышит. Знает что-то, но не понимает в полной мере. Яньли молится, чтобы брат слышал. Бескрайних вод слишком много для нее одной и бывают времена, когда заслушавшись их шепотом, она уходит глубоко-глубоко. Бывают моменты, когда ее не пугает возможность не выплыть к солнцу людей. И это пугает. Все стихает. Замирает даже вода. Стихли крики в павильоне Госпожи. Мгновенье. Второе. И разом выдыхает древний край, всей сутью ловя детский крик, подхватывая его и вторя безмолвной радостью: «Брат наш! Сын наш! Наш маленький господин!» До конца успокоенная, вода отпускает Яньли из своих объятий, осторожно относит к самому берегу. Яньли выходит на песок и задыхается на осеннем ветру, не способная даже вздохнуть, лунный свет греет так слабо торопливо одевается. Ей нужно спешить. Переодеться и скорее в маме и брату. И пусть ее будут ругать за мокрые волосы, у нее нет сил ждать до рассвета. Она бежит обратно, от бега по стылым венам кровь бежит быстрее согревая. Сменить одежды на сухие, выжать волосы и собрать их, накинуть сверху плащ, чтобы не сразу заметили и скорее, скорее. Не к чему ей фонарь, чтобы видеть дорогу, она знает свой дом. И вот она у материнских покоев. Так тихо… Приоткрывает резные двери и скользит внутрь, почти ослепшая от обилия светильников и фонарей. Не слышит она ни вскриков служанок и ещё не ушедшей повитухи, ни удивленного стона матери. Все, что может она видеть — это крохотный сверток, что так бережно прижимают мамины руки к ее груди. Она стоит, не подходит ближе. Боится напугать младенца холодом, что все ещё источает ее кожа, боится, что ещё шаг, и волна погребет ее под собой, а через нее и ее крохотного брата. Пристани не терпится принять их всех в свои объятия. Она стоит неподвижная, несдвигаемая никакой силой, пока Юй Цзыюань со вздохом не протягивает к ней руку. И тогда она видит крохотное, сморщенное личико. Дитя сопит, тихо кряхтит посасывая материнскую грудь. Рука мамы обвивает ее плечи теплый шепот в макушку: — Смотри, это твой брат И все, что в эту минуту знает Яньли, что она целый мир положит к его колыбели, скормит черноводной бездне любого, кто подумает причинить вред ее чуду. А потом брат открывает глаза. И что-то проклятое, древнее, черно-золотое поднимает голову глубоко внутри. Проклятая кровь поет. В ней. И отзывается в брате Яньли плачет