Северный ветер

«Любовь не сказка многочисленных книг». Шестнадцать веков назад Мондштадт был освобождён божественным вмешательством во второй раз. И теперь он, самый обычный бард, облачённый в изумрудно-зелёную накидку, играл в центре города, под собственной статуей, простирающей руки к небесам, пока он оставался бренной страстью на земле. В руках барда пела лира. В груди пело сердце. И лишь голос молчал, ведь все слова уже были сказаны. «Она опасна, ведь я согласен с тобой вместе в тупик». И взгляд янтарных глаз, хладнокровный, надменный, отвечал ему презрением. Без искры сожаления, без капли сочувствия. «Вместе на рабство». Барбатос вздыхал полной грудью, клал лиру. И десятки других взглядов, озадаченные резким оборванием мелодии, обращались на него. Для Барбатоса, души северного ветра, эти слова не значили ничего. Он проговаривал их сотни, может, даже тысячи раз, — и каждый из них был правдив и искренен, словно первый. Это была некоторая истина, как свет солнца или тепло чужих рук. И лишь спустя столько времени, он смог произнести их наедине с тем, кому они предназначены. …Но в глазах Моракса эти признания тоже не значили совершенно ничего. Барбатос давал клятвы. Моракс не отвечал на них ни словом — только тем самым взором, который Анемо Архонт возненавидел с самых первых секунд. Барбатос следовал своим обещаниям, словно от этого зависело само понятие «свобода». Моракс вёл так, будто никогда не замечал преследующий его ветер. — В вашей музыке слышится мудрость лет, про которые она написана! — восхищалась первая прохожая, щедро награждая игру барда аплодисментами. — Спасибо! — с улыбкой отвечал музыкант, вставая с излюбленного места на главной площади. Подходил к ней, а после люди присоединялись, и всеобщее веселье текло в русло бесконечной реки алкоголя. — Не хочешь поработать у нас, парень? Обещаю, всё будет справедливо. — Спрашивал второй, протягивая ему руку. Строгий взор, опрятный костюм — все детали заставляли барда вздрагивать и повторять-повторять слова, предназначенные кому-то далёкому. А человек продолжал говорить с ним, принимая этого кого-то за пустоту и нелепую задумчивость. И длилось это всё не больше секунды, но повторялось столь часто, что всё остальное терялось в перерывах цикла. А после Венти брал господина, от которого ветром доносился запах углей и речных минералов, за руку, не слушая уже ничего, что шло далее. Однако выступление всё равно проходило гладко, чисто, что люди тянулись к нему — и всеобщее одобрение текло в русло бесконечной реки алкоголя. — Ничего особенного, — пренебрежительно бросал третий, чьё место всё время занимал загадочный незнакомец, обычно путешествующий по далёким краям, — В настоящем сражении мальчишка не смог бы выстоять! Бард в зелёном усмехался в ответ коллеге. А он махал ему рукой, проигрывая второй на лире череду гармоничных нот. Венти шёл за ним, заполняя пропуски в чужой столь юно очаровательной неопытности. Вокруг толпились люди, подбадривая неожиданно дружный дуэт. …А после всё переходило в ещё один стаканчик в его личной бессмертной реке алкоголя. Венти уходил следующим днём, словно призрачный дух ветра. Не забирая ничего, а оставляя лишь лёгкую свежесть-загадку в головах тех, в ком отчаянно старался утопить саму свою суть. И на утро общительный чуткий бард не помнил ни лиц, ни голосов, а в его собственном разуме плавала… …просто ещё одна речка в безмерно широких морях алкоголя.

***

— Слышала о последних новостях? — переговаривались четвёртые. Девушки, друг на друга похожие, как две капли воды из Облачного моря, — Я так и знала, что он не останется там навечно! Облачённый простым рабочим, Властелин Камня остановился посреди порта, извечно торопливого народа, где каждый жилец держал при себе каплю его божественной крови в обменной валюте. — Мондштадт снова распрощался со своим Архонтом. — Говорила пятая, смотря мутным взором в давно опустевшую кружку чая. Совсем рядом с местом, где остановился Моракс, — Барбатос бы этого не сделал, если бы правда любил своих людей. — Почему вы так думаете? — сам того не ожидая, он задал вопрос. Оторвавшись от едва живого диалога со случайным смертным, девушка подняла ледяные глаза на рабочего. И похоже, она уже была рада отвертеться от неудавшегося свидания. — Любимых невозможно отпустить на произвол судьбы, — твердила та. А после их маленький разговор переходил в совершенно другое место, а иностранная девушка, уставшая и расдосадованная, не стеснялась в выражениях, — Мондштадтцы никогда не познают этого светлого чувства, когда они могут надеятся, что их божество придёт на выручку. Когда будут готовы, словно один, пойти за кем-то и в лёд, и в огонь. И кому готов отдать собственное тело лишь за одно прикосновение…

***

И он вновь являлся перед ним — порождение грозного Севера, преследующего ветром во снах. Они — заклятые друзья, что в окружении друг друга меняются до неузнаваемости: Рядом с Барбатосом Моракс шутит. Его голос становится глубже, а темы для разговоров теряют всякие ограничения. Смотря в холодные глаза Моракса, Барбатос смолкает, и его звонкому смеху не находится места ни на одном торжестве, где они пересекаются. А после Гео и Анемо Архонты всегда-всегда вынуждены оставаться одни, ведь дорога их сходилась в одном понятии: Потому что по совместительству они — лучшие враги. «Коль напрасна моя жертва — так что ж» — Моракс, и долго ты будешь играть в недотрогу? — с надмерно широкой улыбкой спрашивал юноша, даже не заглядывая в зеркало чужой души — там он увидит лишь лёд, пробить который старается уже не первый век. Но увы, его руки столь же холодны, как и ледяной покров, а потому от его касаний он только твердеет и всё больше мутнеет. — Ты осведомлён о причинах, почему вход в Ли Юэ тебе закрыт. И ответ его был безразличен — всего ещё одной константой, которую приходилось повторять раз за разом непонятливым сторонам договора. Плавя на раскинутых крыльях, юноша хмыкнул, качая головой. — А малыш Алатус сказал совсем другое, — усмехался Барбатос, — Закрытый он у тебя. Пока вина не попробовал, я его даже разговорить не мог. Представить только! И всё, что получал он — предупреждающий тон, перемешанный с недовольством и навязчивым подозрением. — Не сердись ты, старик, — перебивал его Анемо Архонт, хлеща ветром по щекам, — Это я его подговорил. Никто бы другой не подействовал на Алатуса, скорее уж получил от него пару колотых ранений, чем слов… — И что же ты узнал, Барбатос, своими низкими способами? — с долей недоброго интереса спрашивал Моракс. Метки на его руках сияли самым настоящим золотом — таким, что не найти больше в мире. И таким, чей блеск завораживал взгляд чистой бирюзы собой. Венти откинулся в воздухе. Распутье. Их личное распутье, где на ещё не заросших после черед битв полях, боги расходились в разные стороны, ведомые собственными обязанностями перед людьми. — Что ты лучше бы вырвал мне сердце, чем стал бы вести светские беседы. Моракс вздохнул. Он не смел опровергать собственные слова. А Барбатос только улыбался шире, в одно мгновение оказываясь на самых носочках на каменистой земле перед её полноправным Властелином. — Только знаешь, в чём я по-настоящему разочарован? Холод в радужках янтарных глаз сменяется глухой заинтересованностью — врёт старик. Врёт, что Барбатос совсем роли в его жизни не играет. — В том, что ты не сказал мне этого напрямую. Барбатос не ненавидит. И бьёт тоже не потому что ненавидит. Просто он смотрит на Властелина Камня осуждающе-насмешливо и жмётся к его рукам чуть сильнее, чем стоило бы нежному ветерку. Сам же ветряной поток подносит Мораксу его лежащее неподалёку копьё. — Драконам пристало любить разрушение, — тонкими руками, осторожными движениями, Венти направляет остриё прямо на себя, — Ох, с моей стороны было так эгоистично, что в прошлый раз я занялся этим сам. «Закон негласный разрешает тебе взять в руки нож». О чём думал Моракс? О том, что любое неосторожный шаг повлечёт за собой войну между целыми регионами? Отнюдь. Вопреки всей своей рациональной натуре, Рекс Ляпис не допускал и мысли об этом. Может быть, первым делом его оповестило выработанное за тысячи лет заключения самых разных контрактов, безупречное чутьё обмана? Ох, чужая душа была перед ним искренна уже десятки раз, чтобы верить какому-то там обоснованному подозрению. Тогда о чём же, Архонты, думал Властелин Камня, вонзая лезвие смертоносного копья в грудь того, кто ни разу не смел его обманывать? И жгучая кровь, словно конечная клятва павших товарищей, рисовала алыми полосами шмары на груди. А смех Анемо Архонта уже привычным перезвоном нефритовых колокольчиков сопровождал каждый новый удар. По крыльям, распластавшимся мокрым снегом на каменистой земле. По груди, познавшей на себе остроту копья Моракса. Сотни ветров, ведомые болью, вырывались из сияющего бирюзой гнозиса, что в тот же миг прятался внутри тела от всё новых и новых попаданий. Ему хотелось — чертовски хотелось! — стереть эту раздражающую улыбку с лица самодовольного юноши. Содрать вместе с кожей, лишь бы она перестала приходить к нему каждый раз, когда он закрывал глаза. Раздался глухой треск — земля разошлась трещинами под последним ударом. Тело мальчишки разошлось потоками ветров, улизнув из хватки дракона. Моракс оглянулся. В янтарных глазах была наконец растоплена та ледяная кора, оставив только мутность разыгравшегося сознания и яркий, ничем не перебитый жар раскалённого золота. …Его кровью. Кровью Барбатоса, что своим теплом безжалостно плавила лёд и камень, долгое время окружавший непоколебимое сердце зверя. — Не теряй! — издевательским смешком звучит его голос над головой. И ничуть в нём охриплости. Ничуть следов поразивших его атак самого дракона. И это тоже… тоже до ужаса раздражает. Он вновь являлся перед ним — порождение грозного Севера. Истекающий драгоценной кровью, раненый… …но всё так же смотрящий на Моракса с прежней задорной искоркой в прищуренных бирюзовых очах. Пользуясь секундным замешательством, проблеском понимания, ветерок подлетел к нему ближе, беря за руки. — Только не заканчивай, — несвойственная тоска накрыла тенью его чистый взгляд. Венти сейчас открыт перед ним, как никогда прежде, — Прошу. Барбатос… да, это правда. Барбатос вновь без спросу целует его губы. Руки крепко сжимали нетронутую юношескую талию, а несмотря на прошлую отстранённость, Рекс Ляпис отвечает. Вкус крови из покусанных губ горчит. Но его всё устраивает. И рёбра сладко трещат под пальцами. И царапины на коже отдают приятным теплом. И на этот раз Моракс согласен исполнить чужую просьбу. «Так рви, рви сердце, не жалей — руби! Пусть рекой прольётся хаан моей любви Так рви, рви, только дай коснуться губ и Без сомненья слова свои и чувства отзови!»