Твои минусы

«Нужно взять его номер»    На улице накрапывает лёгкий прохладный дождик, постукивая крошечными капельками по крышам низких домов и оградам зданий. В такую погоду весьма проблематично находиться снаружи без куртки или пальто — увядание осени и частые перемены.    Афтон с недоверием осматривается по сторонам, будто боясь, что вот-вот окажется без маски, скрывающей весь его главный страх. Встреча с Купером прошла удачно, повседневные разговоры под периодические вставки двух девушек явно не были лишними, к тому же и меню в заведении состоит из неплохих блюд. Теперь Майкл согласен — отвлечься стоило, иначе он бы не избежал «падения» в непроглядную бездну. И без переживаний не обошлось.    Однако одна вещь все же взволновала брюнета больше, гораздо больше, чем все остальные — достаточно напрягающее желание встретиться с коллегой ещё несколько раз, кое идёт вразрез всем ранее установленным жизненным принципам охранника. Нельзя соврать, что он не пытался себя оправдать мыслью, что с Шельтом гораздо легче переживать свои проблемы и трудности — за час поймёшь, но оставшаяся часть сердца говорит об обратном.    Почему?    «Нельзя» — первая логичная идея, автоматически пришедшая в голову, но повторно: почему нельзя? Из-за своих убеждений, из-за слишком одностороннего мышления или из-за самоненависти? Может и все сразу — у синеглазого не в новинку.    Может стоит хоть однажды перестать слушать гниющий разум?                              ***    Спустя огромный промежуток времени в четверку мучительных часов бессонницы и разрывающих дискуссий с собой, Афтон, наконец-то, оказывается в своей холодной, жёсткой, однако за сложный день желанной постели. За зашторенным окном давно начался настоящий ливень. Звук его шумно и монотонно успокаивает, постепенно заставляя зевать все чаще и чаще.    Руки немного трясутся, и Майкл неаккуратно сжимает одну свою ладонь другой, положив на груди, где все ещё билось изстрадавшееся сердце. Он сильно прикусывает нижнюю губу, покрытую уродливыми рубцами, и, готовый хныкать от безысходности, зажмурившись, переворачивается лицом к стене, от которой веет неприятной гробовой мерзлотой — за отопление стоит всё-таки заплатить, можно без еды посидеть ещё чуть дольше, зато в тепле хоть каком-то.    «Если бы ты позвонил Куперу, не нуждался бы в тепле».    — Нет!.. Нет… —тяжело вздыхает и ещё больше жмется к себе, в попытках найти кусочек утешения в мертвом мясе.    Шельт не является правильным выходом из ситуации. Вернее, является слишком лёгким путём обретения какого никакого спокойствия хотя бы на пару дней. Однако будет ли он рад, узнав, что новый знакомый просто нагло эксплуатирует кареглазого в каких-то своих целях, не заботясь о его чувствах. Что если Куперу приходится вести себя дружелюбно и общительно из вежливости или, что более вероятно, из жалости. Все же Афтон не похож на простого здорового человека даже внешне, не говоря уж о постоянных приступах, тихом хрипящем голосе и ломаных от почти непрерывной боли движениях.    «Он не испугался».    В истерзанном горле комом встают единственные два слова, которые в очередной раз парню стоило бы произнести вслух, чтобы успокоить себя. Не в этот раз. Брюнет будто теряет вообще любую способность говорить или произносить звуки, слова, буквы — что угодно, ведь в глубине души он знает: сказав «стоп-слова» себе не поможешь, а лишь отодвинешь болезненную правду чуть дальше в подсознание, чтобы через неделю она вернулась в двойном размере. Майкл и тогда наверняка поступит по привычке, правда… он уже чувствует, как перестает справляться с собственным снежным комом эмоций.    Ещё пару минут, молча и сглатывая, синеглазый не шевелится, боится даже дышать, занимаясь лишь выкидыванием ненужных мыслей из чугунной головы. Потом всё-таки не выдерживает, открывает влажные глаза и отпускает свою неполноценную ладонь, такой же неполноценной ладонью пытаясь приобнять себя за костлявое плечо, еле прикрываемое грязной до жути футболкой.    — В-всё… хорошо… — дрожащим и скачущим от низких к высоким нотам голосом еле слышно выплёвывает он, проклиная свою сущность, пока по разлагающимся щекам скатываются единственные две кристально чистые слезинки, обжигая старую кожу своей прекрасной соленостью.                              ***    Собираясь поздним вечером на ненавистную работу, Афтон моментально заметил, как после утреннего срыва в глазах все неряшливо и раздражающе двоится и плывет. Причины ясны и исход тоже, остаётся только смириться с несвоевременной участью и попытаться за пару часов подготовки к выходу в пиццерию привыкнуть к такому положению. Очень, крайне неудачно и неудобно. Брюнет уже постепенно, ругаясь под нос, начинает паниковать о том, как будет рассматривать уродливые звероподобные лица в экране с таким ужасным зрением.    Замечательно, если он окажется там не один. Ещё замечательнее, если он окажется там не один, а с Купером, хоть каплю привыкнувшим к этим странностям.    — Иронично…    Несколько часов назад он готов был загрызть себя за одно лишь упоминание в уме этого имени, а ныне сладко мечтает оказаться с ним в одну смену.    — Лишь для работы… — слышится тяжёлый вздох, а за ним смешок с хрипом. Иногда карусель эмоций и выводов, творящаяся в человеческом разуме, заставляет просто ей подчиниться, не вникая во все подробности и детали — время потратишь и настроение испортишь, хотя куда уж там с настроением. Лучше просто оставить все таким, каким предстало. По крайней мере неуспевающий и всегда уставший Майкл в данный момент определенно окажется согласен с данной мыслью.    Он, вздохнув вновь, собирает оставшиеся вещи для работы, кладя большую часть не самых полезных безделушек по карманам куртки. В голове тут же возникает образ знакомого близкого предмета, отчего брюнет раздражительно хихикает что-то под нос, прежде чем обуться, и направляется к кухонному грязному столу, где, на удивление, не находит нужной вещи.    — Где же?.. — сначала даже думает, что не заметил со своим «идеальным» зрением.    До следующего ругательства терпения остаётся чрезвычайно мало, однако в последний момент парень все же вспоминает о существующей в квартире прикроватной тумбочке, если хрупкую старую табуретку такой можно назвать. Какое-то время назад — в первые дни заселения охранник сообразил притащить ее на названное место, чтобы поставить на новый «столик» будильник. Для других целей тумбочка и не служила, за исключением этого раза.    Афтон пробирается в свою спальню и с облегчением выдыхает — рваная, покрытая пятнами тетрадь в расплывшуюся клетку все так же, как и в воспоминаниях, лежит на выцветшей деревянной поверхности. Синеглазый, успокоившись от недавнего небольшого стресса, хватает ее и уже через несколько минут покидает дом.                                ***    Знакомые уродливые стены встречают своего сотрудника гробовой тишиной. Кажется, работники предыдущей смены уже явно покинули здание или в молчании пытаются его покинуть. Необычно.    Надеясь, что в бешеном темпе минуты не перевалили за 12, что само по себе глупо, брюнет, прищурившись, заглядывается на настенные часы, висящие неподалеку. Как и следует, ничего рассмотреть не выходит, но парень продолжает какое-то время сверлить покрасневшими от недосыпа и слез глазами пластиковый предмет на стене, обвешанной детскими рисунками с маскотами данного заведения.    — Ещё 11 минут. Ты успел, чувак, не парься! Ты же это смотрел? — Афтон мигом вздрагивает, еле улавливая столь нужное равновесие, и моментально оглядывается. Появление Шельта уже особо не удивляет. Правда, в чуть отрезвевшей памяти мигом всплывают фрагменты, где и сам кареглазый мучился, жалуясь на отсутствие очков в связи с крошечными запасами средств.    — Спасибо, Купер. Как?.. Ты же не видишь… тоже?..    — А! Э… Ты про это?! У меня часы есть, я разве не говорил?.. Чел, ты серьезно думаешь, что в таком опасном месте я не запасусь всем необходимым для нормальной жизни, хах! К тому же, я ещё не до конца ослеп- Эм… В отличии от… те-бя?.. — знакомый подозрительно сводит брови к переносице, внимательно изучая лицо собеседника. Брюнет чувствует явно нарастающий с каждым невыносимым мгновением дискомфорт от осознания, что сейчас он выглядит крайне странно. — Нет… Если серьезно, Майкл, почему? Ты себя нормально чувствуешь вообще? — упомянутый моментально смущается от подобной заинтересованности в своем самочувствии.    — Да… Терпимо, как обычно…    «Ври дальше».    Темноволосый меняется в лице, теперь в его чертах читается некая грусть в перемешку с сожалением. Догадался, видимо. Но даже, понимая это, охранник не может честно признаться во лжи, только печально посмотреть в ответ.    — Ладно… Эм… Может, пойдем в офис? Ну, там разложить все надо и подготовиться, — Шельт криво и неуверенно улыбается, отчего на его бледных щеках становятся заметны две небольшие ямочки — Афтон несколько раз и до этого замечал.    Кажется, это распространенная особенность среди населения, хотя ему крайне сложно вспомнить кого-то с чем-то подобным. Лица покойных матери и сестры навсегда остаются в памяти, но со временем все больше и больше расплываются — подробностей не уловить. О Чарли Эмили уж тем более. Улыбку младшего Кэссиди за всю его жизнь синеглазый не замечал (или не хотел замечать) ни разу, а любая мысль об отце приводит к рвотным позывам. Выходит, не таким в свое время парень был и внимательным.    «Урод».    — Ладно, чел, я- Э- Вижу, что ты погружен в какие-то супер глубокие раздумья, мешать не буду лучше… Я тогда… пошел? Если что, не опаздывай! — лишь новая реплика Купера приводит Майкла в чувство, позволяя вновь осознать, где и в какое время он находится. Неужели, опять настолько отвлекся, что потерял счёт драгоценных минут. В последние пару дней это происходит нередко.    — Постой. Я с тобой, прости…    Спустя определенный промежуток времени, потраченный на избавление от верхней одежды, осмотр оборудования и проверку всех необходимых для работы вещей, оба сотрудника проклятой пиццерии вновь оказываются заперты в маленькой комнате охраны, вызывающей столь яркое внимание у всех «потусторонних» обитателей здешних стен.    Атмосфера нагнетает. Уже которое мгновение в воздухе витает чуть ли не гробовая тишина, заставляя своих двух жертв то и дело оборачиваться друг на друга и неловко сталкиваться взглядами. Кареглазый уже торопится работать с камерами, то и дело переключаясь с одной на другую и вызывая этим чёрно-белые помехи на весь экран, из-за которых у брюнета постепенно начинает болеть голова. Слишком контрастно, а ещё и энергия тратится, знакомый вообще соображает, что делает?      — Купер- Оставь свои камеры в покое. Смена две минуты назад началась. Не трать зарядку, — он ожидаемо корит себя в мыслях за слишком строгое обращение к коллеге, ибо изначально фраза должна была прозвучать гораздо мягче и дружелюбнее.    — А?    Упомянутый Афтоном быстро скидывает руки и крайне удивлённо поворачивается лицом ко второму.    — И правда… Я забыл как-то о всех этих особенностях. Честно говоря, ощущаю себя сегодня… М… Как-то не так, что-ли?.. Я думаю, ты понимаешь, чувак, — тишина возвращается вместе со смущением, которое сейчас начинает чувствовать синеглазый, осознавая, что по каким-то неизвестным причинам коллеге удается видеть его насквозь, словно сразу залезая в шкаф со всеми скелетами. Обычно охраннику удавалось хранить секреты от той же матери или отца, однако дело тут, похоже, было явно не в его навыках скрытности. — Слушай, Майкл… Если уж на то пошло, то давай хоть обсудим чего-нибудь. А-то, м… скучно и стрёмно выходит.  — Что предлагаешь? Ну, типа… опять говорить про пиццерию?.. — то, чего он определенно точно не желает. От одной только мысли нахождения сейчас в помещении, основанном на проекте ублюдка-отца, становится не по себе до головной боли. Вообще, идея разговориться не кажется лучшей, ибо о себе проговариваться парень не хочет, да и воздух опять стремительно сокращается, а заставлять темноволосого сейчас вновь полгода вести монолог — невежливо как-то.  — Нет! Мрачное это место, мне не нравится. И тебе, судя по всему, тоже не особо приятно. Э… Давай-ка поболтаем о чем-нибудь более спокойном, что-ли? Вот, например, чем ты любишь заниматься в свободное от работы время? «Ненавидеть себя» Ох, Купер, наихудшую же ты выбрал тему для диалога. Знал бы он о том, НАСКОЛЬКО неприятно собеседнику даже просто думать о своей приевшейся до костей, унылой, болезненной и тоскливой рутине с вагоном мерзости, отвращения и отсутствия цензуры в подарок. Охранник глубоко вдыхает, стараясь набрать побольше кислорода в лёгкие, а потом поворачивается к столу, опустив больную голову вниз, отчего невозможно засаленные угольные волосы падают вниз, скрывая мученическое лицо своего хозяина.  — Лучше ты первый… — остаётся лишь терпеть и надеяться, что коллега сам все поймет и опустит ненужную тему.  — Оке-ей… Э… Так… Ну, я обычно ничем и не занимаюсь. Ну, то есть, я могу там телевизор посмотреть или почитать журнальчик, но а так я просто отдыхаю, по городу гуляю иногда. Знаешь, м, эта работа просто очень выматывает, ты же знаешь, вот и сил как-то не остаётся ни на что… — каждое слово, произнесённое Шельтом, сейчас звучит настолько натянуто, насколько это возможно. Неужели, даже кареглазому ныне не хочется раскрывать все мрачные карты? У него очевидно тоже есть секреты, и, скорее всего, далеко не забавные из рода коллекционирования фантиков от карамелек или собирания жучков. В этой пиццерии не служит ни один адекватный человек… Пока тишина и переводческое закрытие дверей с переключением глючащих камер наполняют комнату, Майкл пытается вспомнить о своих увлечениях из детства. Было ли вообще что-то такое? Обычно он просто приходил со школы, где валял дурака, в дом, где огрызался на всех, и издевался над любимым теперь братишкой Кэссиди. Более ранний — счастливый возраст уже не сохранился в слабой памяти. Если задуматься, все проходило в точности, как сейчас, только с другими событиями. Вся жизнь, выходит, как повторяющийся день сурка. Ну, разве что, бывало иногда Элизабет придумывала что-то интересное и воплощала свои вымышленные идеи на старшем брате, не обращая внимания на его абсолютное несогласие. А синеглазый всегда принимал свою судьбу и поддавался манипуляциям сестрёнки, не зря. Иногда бывало даже весело. Наблюдать, как симпатичная веснушчатая девочка улыбается и звонко смеётся, красуясь перед своим «подопытным» в новой шляпке или блузочке, было не трудно, наоборот, надоедало иногда, правда, но в большинстве случаев подростка это весьма радовало, отчего и он, вечно мрачный и агрессивный, иногда показывал кривую улыбку. Теплые времена. «Жаль, что после ее смерти и смерти мамы всем вообще стало максимально наплевать». Даже дядя Генри уже не был прежним. В жизни сломанного подростка остался лишь один человек, пытающийся хоть немного отвлечь — Кэссиди. Этот маленький урод, груша для битья, на котором так удобно было срываться, которого так удобно было унижать, скрывая низкую самооценку за грубыми словами и ударами. Он один оказался небезразличным и после инцидента ещё много раз приходил к старшему брату в комнату, в слезах умоляя разрешения остаться там на ночь (не получив ответа, конечно же, ведь брюнет даже тут умудрялся винить во всем беднягу). Мальчик и тактильный контакт наладить пытался — мог ухватиться иногда за руку нынешнего охранника, а потом жалобно на него смотреть, или попытаться обнять, когда замечал, насколько старшему становится тяжело сдерживать свои эмоции. Естественно, его действия совсем не признавались со стороны объекта внимания, хотя сейчас уже взрослый охранник понимает в душе, как он страдал бы, если бы Кэссиди тогда не стал обращать на него внимания. И это можно понять. Ребенка в семье никто, кроме матери, не любил. Сестра смотрела с высока, отец ненавидел, брат ни во что не ставил. А когда пропали два единственных, ещё хоть капельку воспринимающих малыша человека, он совсем не знал куда идти. Он БОЯЛСЯ отца, поэтому пытался найти хоть какое-то укрытие в лице брата, который должен был его защищать, но по итогу стал срываться ещё чаще. Исключения бывали, конечно, когда Афтон возвращался с гулянок поздно вечером и находил плачущего ребенка у себя в комнате, держащегося за покрасневший ушиб у себя на лбу. В таких случаях Майкл не брезговал оставить страдальца у себя, в особо травмоопасных случаях, жалея, даже позволял мальчишке спать на своей вечно расправленной кровати. «Только потом предал, ничтожество». О «друзьях» вспоминать не хочется — с этими маниакально-больными садистами хороших вещей никогда не происходило. И не странно. О Чарли и ее брате вспоминать нельзя — очень больно и давит на и так почти убитую многочисленными травмами и шоком психику. После всех смертей и ареста отца парень не выдержал и сбежал из дома, забрав все оставшиеся деньги и пытаясь обдумывать свой план по исполнению заветной просьбы родителя. Начал подрабатывать, первое время спал в излюбленных заброшенных зданиях, после договорился с какой-то женщиной, чтобы за всякую работу она позволяла снимать квартиру за низкую цену. Спустя ещё небольшой промежуток времени, устроился в «Мир пиццы Цирковой Бейби», а там и понятно. Не такая уж и интересная была у синеглазого жизнь до инцидента с Эннардом.  — Может спросить кое-что?  — Ага…  — Что это за тетрадка у тебя?