Твои минусы

— Ты про?.. — Афтон осторожно пододвигает к себе старую излюбленную тетрадь, внимательно рассматривая заинтересованное лицо собеседника. Умеет Купер сменить тему диалога в две секунды, ох, умеет.    — Да. Я не первый раз ее замечаю. Э… Что там? Майкл, если что-то очень личное, ты не говори, конечно, но все же! — забавно замахал руками в воздухе на последнем предложении и совершил неудачную попытку сдуть надоедливые кудри с глаз цвета корицы.    — Ничего особенного. Просто… — брюнет медленно отворачивается, пытаясь не вызвать подозрения и задумывается над надобностью раскрывать сейчас секрет записей или лучше оставить это на потом, а может и совсем не рассказывать никогда.    Не сказать, что тетрадь особенная, просто хранит в себе огромные составляющие самого охранника. Заполнять он ее начал ещё пару лет назад, почувствовав сильную потребность в этом и после обомлев от страха в осознании своей ситуации. Из-за отсутствия почти любой канцелярии дома, гниющих и болящих от прикосновений пальцев, постоянно чумной головы и плотного графика пополняется «записная книжка» крайне медленно, что ее хозяина ещё больше напрягает с каждым разом, ведь изначальной сутью и являлось запечатление всего, что сохранилось в стремительно увядающей памяти.    В этом нет ничего такого, да и Шельт определенно поймет. Единственная помеха — нежелание казаться больным или неспособным (это ведь совершенно незаметно со стороны, правда). Вряд-ли коллега что-то спросит детально, уточнит суть или попросит объяснить почерк, но уж точно не станет углубляться.  Значит, все остаётся прежде и синеглазый ничего не теряет.    «Стоит сказать».    — Можешь посмотреть, — парень всё-таки решается и кривым, неправильным движением измотанной бинтами руки  отдает свою ценность знакомому — пусть тот сам решит, как реагировать.    Какое-то время Купер, как и ожидалось, молчит, щурясь и всматриваясь в пляшущий по смытым клеточкам текст, и уже почти носом тычится в засохшую бумагу — зрение, наверное, очень плохое, здесь ещё и темно. Ему трудно читать, но он продолжает, похоже, совсем не может терпеть и сразу хочет все узнать.    Наконец, Шельт с облегчением откладывает предмет своих мучений и откидывается на спинку стула.    — Прости, чувак. Тебе и так сегодня не очень, а я ещё и камеры заставил за себя смотреть, пока твою книжку читал, — устало и хрипло произносит темноволосый с закрытыми глазами, попутно совсем слабо улыбаясь, а потом неожиданно приподнимая веки и смотря теперь на Афтона очень неоднозначно. Тот моментально смущается, быстрей поворачиваясь к ненавистным прежде, но в миг полюбившимся сейчас камерам, стараясь выкинуть из головы засевшие там «неудобные» чувства. — Хах… Я, может, во все подробности-то и не углубился, а-то рассматривать тут очень неудобно. Почерк у тебя не очень, кстати, только не обижайся, чел… — потягивается, слабо простанывая.    — Осторожней, со стула свалишься. Суть хотя бы понял?    — Понял. Только… Слушай, я там понимаю, что у тебя свои проблемы, да? Но… А зачем? Это все дорогие тебе люди… правильно?.. — наплывают воспоминания о первых днях заполнения тетради, почему-то вызывающие улыбку. Возможно, в те времена ситуация еще не была настолько отвратительной, как сейчас, поэтому охранник и чувствует что-то теплое в душе, погружаясь в атмосферу раннего утра после работы, истекшей ручки в забинтованной ладони и тусклой лампы, еле освещающей открытый чистый разворот.    Жаль, что содержание «записной книжки» совершенно противоположно мягким воспоминаниям.    — Там в конце каждой страницы были… — Майкл с облегчением собирается спокойно продолжить, как на последних словах обрывается. Приходит осознание всей серьезности вещей, о которых он вообще сейчас говорит. Одно дело — просто отдать другу посмотреть свой ежедневник, другое — объяснить, что там написано. В таком случае и до полиции докатиться недолго. Вдруг кареглазый откажется все оставлять? Да и просто мысли о содержании собственных записей причиняют сильную мерзкую боль. Как он мог сделать вид, что все, описанное в тетради, — обыденная вещь. Как? КАК?! А как же страдания этих людей? Как же мучения самого брюнета? Неужели, это все происходило, чтобы он сейчас спокойно рассказывал всем подряд о случившемся? В очередной раз доказал, каким эгоистичным уродом является. — Даты… в конце… — сквозь дрожь в голосе шепотом выдавливает из себя Афтон. Доигрался.    — Я… видел… Э… Я, наверное, не стану спрашивать, что это и- Ладно, проехали… Видимо, это не шутка…    «ДА! ЭТО НЕ ШУТКА!».    — Нет… Ты не так все понял, я просто… М… При-придумываю там всякое, вот и… — неприятно врать, но приходится, ибо сказать правду ныне равно самоубийству или даже чему похуже. Купер, естественно, все поймет сам, однако попытаться доказать, что это одна из самых давящих на психику тем всё-таки важно и нужно.    — Фух… Я-то испугался сначала… Ты, чувак, предупреждай, когда в следующий раз пошутить захочешь… Эм… Я могу не совсем правильно понять, понимаешь?.. — Шельт ложно наигрывает слегка жалобное напряжённое выражение лица, приподнявшись со стула в положение, более походящее на правильное.    — Обязательно…    Настроение пробивает дно в который раз, что кажется не слишком возможным, но, оказывается, происходит. Гнилые руки нечестно начинают дрожать, из-за чего работать с оборудованием становится гораздо-гораздо труднее, пускай до данного момента делать это и так оказывалось не очень просто. Коллега, молча, смотрит на камеры, периодически их переключая и помогая этими действиями больному Майклу, не находящему себе места после произошедшего.    — А у тебя рисунки неплохие получаются, кстати. М… Тот мальчик плачущий…  долго его рисовал? Просто получилось очень круто! Мне его даже жаль стало… Как его… Кэссиди же?    — Давай без имён, — слишком больно, потому что это ЕГО ВИНА.    Кареглазый напряжённо выдыхает, что-то недолго обдумывая, а потом смотрит на время, прикусив опухшую губу. Знакомый ещё какое-то время молчит а потом вновь обращается к камерам, все так же, не проронив не слова, переключает их, самостоятельно двигаясь по комнате при надобности закрыть дверь или посветить за нее. Энергии не так много… Брюнет ничего не понимает.    На этот раз очередное отсутствие диалогов не сжимает внутренности от стресса, а лишь вводит в ступор. Почему сейчас это произошло? Кто и что не так ответил? В офисе стоит определенная загадочная атмосфера, но она явно более приятна охраннику, чем царившая несколько раз до этого. Если постараться, можно даже немного успокоиться. Даже убогие, пугающие аниматроники отходят на второй план, на передний оставляя таинственного Купера с его необъяснимым молчанием и периодическими странными поглядываниями на бывшего собеседника.    Он ходит очень тихо, но иногда шаркает, вызывая неприятный звук, режущий по пока ещё человеческим ушам, и он… худой. До уровня Афтона Шельту ещё достаточно далеко, конечно, но и нормальным его вес в соотношении с достаточно высоким ростом точно назвать нельзя. Коллега скорее похож на слегка изуродованную худощавостью модель, чем на обычного парня. Ноги настолько тонкие, это видно из-под брюк, что плохо верится, как ещё кареглазый способен ходить и делать что-либо, обладать высокими физическими показателями, будучи хрупеньким сучком. Смотря на его талию, в ноющей неполноценной голове всплывает автоматически один лишь вопрос — каким образом можно жить без органов? Руки хоть и забинтованы, но уже ассоциируются с костями, обтянутыми тонкими слоями рвущейся от деформации кожи, как у Майкла.    «Хах, может и правда… Не зря же пол-пачки медикаментов потратил, они каждый раз белоснежные».    А зачем ему бинты?    — Твои предплечья… Купер, это что?.. —неожиданно спрашивает, даже забывая от интереса поругать себя за столь долгое рассматривание чужого тела в открытую. Упомянутый, прежде щурясь перед тусклым экраном, моментально оглядывается на парня, видимо, испугавшись резкого вопроса. После вытягивает руки перед собой, рассматривая аккуратно наложенные повязки на своих ладонях и предплечьях, при том такое лицо делает (может просто в темноте так кажется), будто вопрос совсем из ряда вон выходящий, а ответ совершенно очевиден, аж ребенок поймет.    «Лиззи бы точно не поняла».    — Ты про бинты? Эм… Ну, знаешь, — Шельт расплывается в неуверенной, зато мягкой и нежной улыбке (со своими ямочками опять), подперев голову. — Я- Ну… Чел, слушай, это немного неловко говорить… Я как бы… Я готовить… не умею?.. — последняя фраза звучит очень шуточно и вопросительно, высоким тембром голоса, как это бывает в комедийных мыльных операх, только в лучшем исполнении темноволосого. — Нет, ну, смотри- Э… Я пытаюсь, конечно, продукты там покупаю… У м-моей мамы была книга рецептов раньше толстая, я ее сюда взял, когда переехал. Она отдавать не хотела, но я убедил, мол, вот, научусь готовить, кушать сам варить буду… Хах… Не научился. Я перебинтовываю, так сказать, травмы свои после готовки, что-ли… Да, поверь, там все настолько плохо…    Синеглазый остаётся с недопониманием, написанным на лице. Разве возможно хоть когда-либо в это поверить? Даже Чарли, которой не стоит и близко к плите подходить, в своем возрасте справилась бы лучше. Раньше собеседник хоть врал достоверно, а сейчас…    — Я вижу! Я все понимаю, хах! — парень в панике машет руками, неловко прикрыв глаза, при виде недовольного охранника напротив. Сам, наверное, осознает, насколько глупо только что прозвучал. Может даже и не солгал, однако со стороны это смотрелось более, чем просто нелепо. — В это очень трудно поверить! Я знаю, чувак! Просто… поверь мне, ладно? Я реально плох в готовке, ничего другого! Хочешь… М… Как-нибудь покажу даже? — Майкл резко выпадает из реальности, внимательно улавливая теперь каждый звук, неуверенно издаваемый Шельтом. Хочет… — Ну, просто, здесь все это снимать очень неудобно, хах! У меня там ожоги всякие, на это мерзко смотреть, честно говоря… М… Тебе не понравится… — не отговорка совершенно.    — Я и не такое видел. Для меня рваные ожоги и нормальная кожа не отличаются, — он определенно сейчас нашел в одной из фраз коллеги столь нужные, простые слова, не собираясь отпускать их в ближайшее время, пока мозг ещё не думает привычным образом и не запрещает все вокруг ради собственной скрытности и безопасности. Афтон готов поспорить, что ныне на любую отговорочную реплику обязательно найдет железобетонное доказательство неправоты, лишь бы кто-то действительно захотел увидеть его ещё раз в нерабочее время. По своей воле. Без принуждения. Случайно упомянув это.    — А ты сразу оживился! Подожди… Чел, ты реально собираешься встретиться ещё как-нибудь?.. Стой! Это не должно звучать, как насмешка! — Купер, спасибо, успевает отогнать дурные мысли от парня прежде, чем тот начал бы корить себя за наивность и навязчивость, хлопает ресницами, а улыбка спадает с его бледного лица. — Я… Я просто привык, что всегда один… Поэтому мне трудно с кем-то такое обсуждать, если честно… Но! Если тебе правда интересно, мы можем опять где-нибудь погулять или сходить даже в гости к кому-нибудь. У меня-я… дома… небольшой барда-ак, но я был бы не против-    — Я подумаю…    Оба замолкают, а брюнет отворачивается, подпирая тощими пальцами не менее костлявый подбородок и пытаясь успокоиться после настолько внезапного предложения. Пару дней назад отказ для разума живого мертвеца был бы очевиден, но спустя какое-то время после общения с кареглазым коллегой… Охранник не хочет скрывать от себя, что ему на полном серьёзе, к огромному сожалению, нравится находиться рядом с коллегой и слушать монологи упомянутого, иногда вставляя что-то своё. Так Майкл впервые за столько лет начинает на мгновения чувствовать себя… нужным.    Такое ощущение, что именно этого все эти мучительные годы и не хватало, будто, появись какой-нибудь высокий смешной молодой человек с глубокими загадочными глазами и лучезарной улыбкой, зовущийся Телефонным Парнем, все проблемы и ненависть тут же испарились бы. Чушь, конечно. Но, оказывается, Шельт смог такое монументальное впечатление произвести, что теперь оставляет своего партнёра по работе в паническом метании в выборе между здравым смыслом и желанием почувствовать себя хорошо.    — Давай-ка ты мне просто позвонишь, когда решишь, держи, — Купер резко появляется из неоткуда и кладет перед сотрудником небольшую бумажку с еле разборчивыми издалека символами.                               ***    Афтон привычно сидит на расправленной постели, подложив пустующую подушку себе под костлявую спину, дабы хоть так не травмироваться об изголовье кровати. Тускло и мерзким светом в комнате мерцает фонарик, кое-как установленный парнем в вертикальном положении — электричество не оплачено, лампы не станут работать за ничего. В руках  исписанная трупом тетрадь, из-за которой сегодня, возможно, синеглазый впервые почувствовал себя нужным кому-то, даже приобрел тот злосчастный номер. Не позвонил, правда, потому что струсил, но это совсем другая история.    Он раздражённо продолжает щёлкать своей почти закончившейся ручкой, смотря в устрашающий чистый лист — не знает с чего начать.    Брюнет давно уже перестал делать хоть какие-то записи в своей «книжке», посчитав это ненужным. Вспомнил уже все, что можно, больше не сможет, всех близких записал, друзей тоже. Есть ли смысл вести не дальше? Оказалось, есть, ибо с прошедшей ночи у Майкла появился новый друг, которого нельзя забывать.    Сама по себе тетрадь содержала уйму информации, важной для охранника. Если уточнить, любые описания семьи, дружеского окружения, каких-то других людей, коих Афтон посчитал оставить в своей памяти. Там написаны кривыми строчками подробности внешности — цвет волос, глаз, предпочтения в одежде, краткая характеристика телосложения, черт лица, уточнения характера — темперамент, основные черты, привычки и знаменательные события, связанные с этими людьми. Имеются даже неплохие иллюстрации от самого хозяина этого «текстового фотоальбома», на которые обратил внимание даже Купер. Только… упомянутый выделил для себя не только талантливые наброски, но и числа, написанные под каждой страницей, посвященной кому-либо — годы жизни с уточнением в день месяца, а конкретнее — на второе число, после даты рождения была дрожащими руками нашкрябана еле разборчивая дата смерти… У каждого из описанных в тетради людей.    У каждого — у мамы, у Кэссиди, у сестрёнки Элизабет, у Чарли, у ее братика, у ее мамы и у какой-то девочки из школы, погибшей в аварии и, на удивление, не связаной со всем этим чертополохом. Имеется дата смерти и у проклятого отца, настоящая дата смерти. И у дяди Генри записан день, когда тот потерял себя, пускай и жив. И у самого Майкла рядом с его нормальным изображением, благо эта страница слиплись с соседней, отчего Шельт не сумел до нее добраться.    Со временем синеглазый постепенно заметил, как провалы в памяти учащаются, а воспоминания в быстром темпе вылетают из дурной головы. Забыть, как играть в баскетбол, или рецепт яичницы — ничего страшного, пережить можно. Но вот лица дорогих людей… с этим сложнее. Поэтому, в надежде остановить свои проблемы, парень в панике стал оставлять на бумаге все, что пока ещё сохранилось в его разуме, лишь бы не забыть.    Сейчас он вновь приступил к раздумьям о заполнении спустя долгий промежуток времени. Нужно «запомнить» ещё кое-кого — кареглазый коллега тоже должен быть запечатлен на старых страницах, чтобы потом, если уж брюнет и останется жив, он хотя бы смог посмотреть на эту страницу и погрузиться в те года, когда работал в этой пиццерии, и в дни, когда он вместе со своим ныне другом мог чувствовать себя лучше, чувствовать себя больше, чем обычно.    Наверху уже имеется неровное, синим цветом выведенное «Купер Шельт», под ним пропущена строчка для возраста, коего Афтон не знает (или забыл), а ещё ниже должны по макету быть всевозможные подробности об упомянутом человеко, однако сейчас они отсутствуют.    С чего начать? Как записать правильнее? Как вообще он справлялся с этим раньше? Почему не может сделать это сейчас?    — Черт, сложно… — Майкл тихо смеётся, хотя бы пытаясь не напрягаться в своем положении. Может, стоит исписать страницу после встречи с коллегой? Тогда уж охранник сможет узнать того получше в нерабочей обстановке.    «Куда уже лучше?».    Лучше не надо. Стоить сейчас все сделать или начать, пока имеется какая-либо достаточно крупная мотивация — Шельт уже столько раз возился с проблемным парнем, что и сосчитать трудно. Первый точно, без колебаний, заслуживает ярого уважения.    Выдохнув, синеглазый задумывается о внешности.    «Худой, но сильный, высокий, есть непослушные вьющиеся темные волосы, которые тот постоянно сдувает с глаз, хотя это, скорее всего, уже привычка. Глаза чем-то напоминают цвет коньяка, однако имеют заметный охровый оттенок. Под ними большие синяки, мешки, что это (?), от недосыпа. Постоянно улыбается, из-за этого появляются на щеках ямочки, а ещё те же самые глаза во время улыбки он щурит. Губы очень сильно искусаны — тоже вредная привычка явно. Руки перебинтованы, потому что «готовит плохо». Носит красную толстовку из верхней одежды. Плохое зрение, поэтому на руке есть часы, чтобы смотреть время. В целом, достаточно симпатичный».    Вроде, все. Позже список, естественно, пополнится во многом, но сейчас достаточно. Все вышеперечисленные детали, вроде, могут в голове нарисовать образ. Подробности черт лица и телосложения в данную минуту описывать бесполезно — голова заболит, лучше потом зарисовать, и все понятно станет.    Теперь нужно описать характер, с чем трудностей гораздо больше. Как это сделать правильнее, чтобы передать весь тот легендарный шарм Купера, его фишку, его вишенку на торте. Как объяснить его шутки, манеру речи, отношение к людям или к самому себе, детское поведение, но при этом проффессианолизм? Общительность, добродушность и, обидно, конечно, но, плохое обоняние (?)…    — Очень плохое обоняние… — от Афтона гнилью разит за два километра, с ним даже рядом находиться некоторым трудно, и это заметно. Не зря все коллеги при появлении неполноценного сотрудника на рабочем месте, бестрее закрывают нос чем попало и отворачиваются. А Шельт преспокойно с ним рядом ходит, рассказывает что-то, хихикает и вообще в целом ведет себя, будто все нормально. Странный он. «Но не в этом ли его привлекательность?» От таких размышлений неожиданно возникает желание опять пообщаться с забавным другом. Майкл вспоминает про бумажку с номером.