Синдром Адели

      За прошедшие десять дней Ракель на практике узнала, что такое теория шести рукопожатий: 1) она сама была коллегой Маккензи, которая чувствовала свою вину за то, что не предупредила новенькую о Джованни Кастелуччо; 2) Маккензи была женой Роберта — талантливого и востребованного в Италии программиста; 3) Роберт однажды разрабатывал программное обеспечение для Алессандро — владельца крупного интернет-магазина по продаже и аренде музыкальных инструментов, и в процессе работы над проектом они стали хорошими друзьями; 4) Алессандро заключил контракт на аренду микшеров с усилителями с Марией — руководительницей рекламного агентства в Риме; 5) Мария организовывала мероприятие для Хорхе в Театре Индия; 6) Хорхе был координатором небольшого блока первого после Евровидения публичного выступления группы Måneskin — он был новеньким в компании и до смерти боялся не справиться.       Пришлось буквально вылезти из кожи вон, чтобы достать пригласительный, но Ракель была непоколебима: она твёрдо решила, что должна увидеть Дамиано Давида из плоти и крови, чтобы понять, действительно ли он настолько хорош, чтобы днём и ночью занимать её мысли. Казалось, из нескольких миллионов просмотров ролика «Måneskin — Zitti E Buoni — Italy 🇮🇹 — Grand Final — Eurovision 2021» как минимум один точно принадлежал ей. Она никому — даже Монике — не говорила, в какой восторг её привело выступление группы, а когда соседи по дому обсуждали итоги конкурса — почему-то даже заявила, что не смотрела и не собирается. Но на самом деле Ракель запомнила каждое движение, уловила каждый вздох и сохранила в самом укромном уголке своего сердца каждое слово Дамиано. Она никогда не видела настолько красивых и харизматичных мужчин, поэтому с трудом прикусила язык, когда одна из девушек-менеджеров на работе безразлично пожала плечами со словами: «И чего все так возбудились? У нас в Италии по улицам таких Дамиано целая толпа ходит. А может, даже лучше».       Таких Дамиано больше нет. Просто быть не могло. И чтобы убедиться в этом наверняка, Ракель необходимо было попасть на его концерт, увидеть его на расстоянии вытянутой руки. И сделать так, чтобы он её увидел. Ей нужно было поймать его взгляд и убедиться, что в этих глазах тонут безвозвратно.       Ракель взяла отгул, чтобы целый день посвятить подготовке к мероприятию и быть во всеоружии. Так, на всякий случай.       «Ракель, ты заболела? Хочешь, привезу тебе что-нибудь?»       Она без раздумий смахнула вверх, оставив без ответа, сообщение от её коллеги Коди, потому что оно отвлекало от просмотра видеоурока по макияжу в стиле рок-звезды. Буквально пару недель назад они с Коди проводили много времени вместе: он единственный, кто не просто сочувствовал, а пытался помочь с её проблемным заказчиком. Не то чтобы Коди оказался хорошим помощником — он всё-таки был менеджером, а не дизайнером — но Ракель считала очень милым то, как коллега оставался с ней в офисе допоздна, обсуждая сочетания цветов и макеты, а после очередных созвонов или переговоров с Джованни Кастелуччо всегда приносил ей чашку ристретто. Они даже успели сходить на одно «дружеское» свидание, которое — по мнению обоих — могло вылиться в нечто большее.       Но теперь это всё казалось какой-то глупостью: Коди был совсем не в её вкусе. Плотный и приземистый блондин, с очень светлыми ресницами и серыми глазами, с целой коллекцией футболок-поло, отличающихся лишь цветами, и любовью к опере. Ракель же любила высоких и худощавых брюнетов, с яркими чёрными бровями и тёмным, опасным взглядом, в строгом костюме либо совсем без одежды. И слушать она предпочитала рок, хотя вряд ли могла отличить вокал Бона Скотта* от Сержа Танкяна**.       Две недели назад, на «дружеском» свидании с Коди Ракель была одета в лёгкий длинный сарафан, волосы — собраны в конский хвост, почти без макияжа. Сейчас же перед зеркалом стояла девушка с агрессивными стрелками до висков, которые резко контрастировали с небесно-голубыми искрящимися глазами, и красной помадой на губах, в коротком кожаном комбинезоне и сетчатых колготках. Её иссиня-чёрные волосы были распущены, с лёгким начёсом, который прибавлял объём, а в носу красовалось кольцо — клипсу она заказала на Амазоне. Ракель никогда раньше так не одевалась, но отражение в зеркале ей нравилось — она чувствовала себя собой, как никогда в жизни. Из отражения на неё смотрела смелая, раскрепощённая девушка, которая знала, чего хотела, и видела, как может добиться этого.       Такси уже было заказано, а Ракель уже стояла в прихожей, когда мобильник на зеркальном столике подал признаки жизни — видеозвонок.       Джованни Кастелуччо.       Ракель трижды выругалась про себя и прикинула, может ли сделать вид, что не слышала звонка. У неё официальный выходной, она не обязана ему отвечать. Или обязана? Или нет? А вдруг она опоздает на концерт? А вдруг её уволят, если не поднимет трубку?       Она металась секунд пять, прежде чем сделала выбор.       — Джованни, здравствуйте! Застали врасплох: у меня сегодня выходной! — Ракель неловко пожала плечами и как будто бы случайно отвернулась от камеры, стаскивая с носа кольцо.       — Выглядишь чудно, Ракель, мне срочно нужна от тебя одна ма-а-аленькая услуга! — каждый раз, когда он говорил «ма-а-аленькая» с такой интонацией — на самом деле это означало, что ты рискуешь засесть над его очередными правками часов до четырёх утра.       Откажись. Откажись, иначе не увидишь Дамиано.       — Конечно, что такое? — если бы Джованни Кастелуччо прислушивался хоть к кому-нибудь, то услышал бы скрежет зубов Ракель. Но он никогда не слушал никого, кроме самого себя.       К счастью, на сей раз правки действительно оказались «ма-а-аленькие», и полчаса спустя Ракель уже мчала в такси к Театру Индия, беспрестанно поглядывая на часы и подгоняя таксиста. Выскочив на последнем светофоре, она побежала на огромных и неудобных - с массивной платформой - ботильонах к зданию. Вслед ей нёсся одобрительный свист прохожих мужчин, а комбинезон, вероятно, оказался чуть короче, чем позволяли общепринятые нормы морали.       Но она успела, и это — главное.       Запыхавшись, Ракель рухнула на своё место аккурат в тот момент, когда четвёрка из Måneskin уже находилась на сцене, а Томас и Виктория настраивали микшерные пульты. Победители Евровидения, потенциально одни из самых востребованных исполнителей Европы ближайших месяцев самостоятельно настраивали инструменты — Ракель успела подумать, что это, вероятно, последнее их небольшое, практически домашнее выступление.       А затем она увидела Дамиано — в нелепой кожаной безрукавке и похожих на пижамные штаны с леопардовым принтом он всё равно был таким же невероятным, как десять дней назад в Роттердаме. Ракель находилась на расстоянии нескольких метров от него, но чувствовала его запах — табак, древесные ноты сандала, уносящие куда-то в параллельную реальность, и секс. Он был очень высоким и очень красивым. Дамиано по-кошачьи тянулся, многозначительно ухмылялся и хотел быть чьим-то рабом. Сердце же Ракель стучало, словно она летела в мёртвую петлю на американских горках.       Но он её не видел.       Какие-то девицы на первом ряду вскочили, глупо хихикая и пытаясь привлечь внимание фронтмена, — как жалко и нелепо — и заслонили собой обзор. Ракель нервно лопнула надутый жвачкой пузырь и поддела длинным ногтем сетку колготок. К её злорадному облегчению, Дамиано не сильно интересовался девицами в первом ряду, будто нарочно отвернувшись от них в сторону Томаса, а затем и вовсе удалился вглубь сцены, сосредоточив всё своё внимание на Итане. Акустика оставляла желать лучшего, поэтому Ракель неприятно били в уши ударные, а видеооператор мельтешил на сцене, рискуя вот-вот сбить с ног кого-нибудь из ребят, но она не сводила взгляда со сцены и, кажется, даже перестала моргать, чтобы не упустить момент, когда Дамиано, наконец, увидит её и — может быть, хотелось бы в это верить — испытает то же самое.       И наконец, он посмотрел.       — Amarti m'affatica mi svuota dentro***…       Ракель дёрнулась, как будто её сунули в огонь, а следом швырнули в ледяную ванну. Это было так глупо — забывать, как дышать, в присутствии парня, с которым ни разу и словом не перемолвилась, она сама всегда смеялась над одержимостью своих подруг знаменитостями даже в подростковом возрасте. Но вместе с тем в своих песнях Дамиано настолько обнажал душу, что Ракель казалось, будто она знает его всю жизнь. А разве нельзя влюбиться в того, кого знаешь так хорошо, кого чувствуешь лучше самой себя?       Однако для него она по-прежнему была закрытой книгой. Девушкой, за которую единожды зацепился глаз на концерте. Хорошенькой, но чужой.       Именно поэтому Ракель — серьёзная, ответственная, стратегически мыслящая девушка, в комнате у которой в четырнадцать лет не висело ни одного постера с Jonas Brothers или One Direction, которая закатывала глаза на все киношные клише с любовью с первого взгляда — стояла сейчас в толпе визжащих девиц, которые кучковались у служебного выхода в надежде на автограф и фото. Она чувствовала себя донельзя нелепо и хотела уйти ровно до того момента, пока тяжёлая железная дверь со скрипом не распахнулась, и улыбающаяся четвёрка не выпорхнула из стен Театра Индия навстречу фанатам. Ракель даже немного потерялась в этом визге, щелчках многочисленных камер на телефоне, наигранного смеха и безумной суеты. Пока она думала, как набраться смелости, которая внезапно покинула тело, кто-то толкнул Ракель локтем в бок, и она инстинктивно отскочила. Неустойчивая платформа заставила опасно покачнуться, и Ракель почти завалилась на бок, в последний момент уцепившись за чью-то спину. Обернувшись, она увидела, что то была спина Виктории, а прямо перед ней стоял лучезарно улыбающийся Дамиано.       — Ты… — произнёс он с придыханием, как будто узнал девушку из зрительного зала.       Ракель встрепенулась и неловко поправила упавшие на лоб волосы. Дамиано повторил её движение, заправив за ухо густые тёмно-каштановые пряди. Боже, у него даже ухо совершенно!       — Я Ракель, — улыбнулась она и выпрямила спину — в таком положении и при разнице в росте почти на целую голову Дамиано мог иметь первоклассный вид на её декольте, но он смотрел в глаза.       — А я Дамиано, — представился он и тут же засмеялся. — Ну, ты, наверное, знаешь.       Ракель заметила, что смутила его.       — А где..? — Дамиано взмахнул рукой, в которой держал ручку для автографов.       — А, ой… Я совсем…       Теперь уже смутилась Ракель: она даже не думала об автографе, она просто хотела увидеть его. Хотела, чтобы он увидел её.       — Сейчас! — кивнул Дамиано, коснувшись тонкими пальцами её предплечья, чтобы задержать (как будто она собиралась куда-то уходить), и обернулся к Виктории, которая как раз расписывалась в чьём-то блокноте. — Эй, дай-ка сюда! — перехватив блокнот, он вырвал из него чистый лист и снова посмотрел на Ракель. — Так… «Для Ракель…» Чёрт, на весу не так-то просто.       Дамиано на несколько мгновений задумался, а потом шагнул к Ракель и прижал лист из блокнота к её ключице, едва задев тёплой рукой обнажённую шею. Выгнул бровь, будто запоздало спрашивая разрешения, а затем с молчаливого согласия продолжил расписываться.       Ракель же почти забыла, как дышать. Мужчина, о котором десять дней подряд она думала каждую секунду и днём, и ночью, находился сейчас не то что на расстоянии вытянутой руки, она могла даже сосчитать ресницы на его полуопущенных веках. Спиной Ракель чувствовала, как завистливо цокнули те девицы из первого ряда, которым достался небрежный росчерк на руке и пара фото с дежурной улыбкой. Их же с Дамиано лица разделяла какая-то пара дюймов, он касался её шеи, а щека горела от его тяжёлого дыхания с привкусом табака и мятной жвачки. Он будто нарочно выводил каждую букву на её ключице, чтобы запечатлеть этот момент и в своей памяти, и покраснел, как первоклассник, впервые вызванный к доске.       И когда взгляд Дамиано затерялся-таки где-то в глубине декольте Ракель, она знала наверняка, что вместе с автографом определённо получит и его номер телефона.