Крупными штрихами

1/4

      Сегодня та самая ночь. Дыхание плавное, размеренное, спокойное, но где-то в желудке булькает мандраж, пробегает мурашками по коже, покалывает в пальцах. Теплый летний вечер, Чикаго полон туристов, отличное время для вылазки в Западный Гарфилд парк. В планах она давно, но задумать и решиться — разные вещи. Я, кажется, решился.       Спускаюсь в гараж, сажусь в свой седан марки «Форд». Мондео — прекрасная модель. Отличный дизайн кузова, шикарная электроника, добротный звук, изумительный кожаный салон и смышленый бортовой компьютер. Что еще нужно мужчине для счастья? Мне нужно кое-что еще.       Достаю из бардачка черные кожаные перчатки — в цвет салона, разумеется. В них будет жарковато, но так надо, так правильно — да черт подери, просто мне нравятся в них мои руки. Выглядит пафосно, веет флером опасности.       Вывожу форд из гаража, еду к Западному Гарфилд парку, там, между Цицеро и Костнер, вдоль Мэдисон стрит найдется несколько интересующих меня девиц. Витрины магазинов, вывески кинотеатров, бизнес- и торговых центров обрушивают на меня пестрый поток света от неоновых тонов до красно-бордовых. В машине работает кондиционер, так что окна закрыты, и я слышу только приглушенное радио.       Вот они, прямо передо мной, по обе стороны Мэдисон, стоят по стойке «смирно» в паре десятков футов друг от друга. Я снижаю скорость и внимательно рассматриваю девок по правой стороне. Разных возрастов и цвета кожи, одетые и накрашенные так, словно собираются на маскарад, чтобы их не узнали, они наклоняют головы, машут мне руками, посылают воздушные поцелуи, делают неприличные жесты. Это место — отвратительная клоака.       Полноватая негритянка лет тридцати, чьи глаза накрашены так, что напоминают две сверкающие мириадами блесток кляксы, задирает короткий латексный топ, почти освобождая тяжелую грудь, но не доводит движение до конца и снова прячет телеса. Потом глубоко наклоняется, так что эти ее груди оттягивают блестящую резину вниз, и кривит пухлые губы в подобии поцелуя. Я отворачиваюсь.       Следующая, стареющая блондинка с пережженной мочалкой на голове, упирает одну ногу носком черного ботфорта об урну и гладит себя по промежности. При этом меховой укороченный, жакет чуть не падает с ее дряблых плеч. Еду дальше.       По капоту машины, глядя на меня мутными глазами, барабанит очень наркоманского вида молодая девка. Окрас лица больше подошел бы панде с огромными темными кругами вокруг глаз, волосы слипшиеся и влажные, какое-то простое короткое платье надето криво. Она плохо стоит на ногах, но улыбается во все свое сероватое лицо и манит пальцем. Я чувствую брезгливость и немного прибавляю газ.       Чуть дальше по дороге мой взгляд цепляется за стройную и даже миловидную брюнетку. Мне нравятся брюнетки и значительно больше, чем светлые или рыжие. На ней симпатичная красная мини-юбка и укороченная кофточка, едва прикрывающая небольшую острую грудь. Рукава спускаются ниже локтя, это придает картинке пикантности. Длинные волосы слегка завиваются на концах и изысканным узором распадаются по ее плечам. Подъезжаю ближе и торможу напротив. Она, естественно, наклоняется — иначе ей будет не взглянуть мне в глаза. У нее ровная светлая кожа, макияж есть, но точно не блесточные кляксы. Она подходит идеально.

2/4

      Шпильки, красная мини-юбка, укороченная кофточка с длинным рукавом — сегодня мне захотелось одеться, как школьница. Конечно, в школах красные мини не носят, но такой наряд меня действительно молодит. Билли спит, соседка присмотрит за ним, пока я буду работать. Работать! Слово-то какое. Продавать себя за деньги. Это честнее. Но каждый раз я напоминаю себе, что так я спасаю жизнь своего ребенка, и выхожу на Мэдисон стрит.       Цокот каблуков сопровождает меня назойливым гулким эхом, пока я спускаюсь на первый этаж по грязной лестнице дома, преследует и пока я иду по тротуарам к месту работы, затихает только когда я встаю на свое место одной из длинной вереницы девочек Эдди. На протяжении всего пути неприятно пахло — гниющей едой из контейнеров у кафе, подтопленной затхлой канализацией из люков под ногами, выхлопными газами машин, наводняющих ночной город. На Мэдисон ветру есть где разгуляться, так что тут амбрэ Восточного Гарфилд Парка не так сильно терзает меня. Но все равно не покидает ощущение, что эта вонь пропитывает абсолютно все — и тротуарную плитку, и панели домов, и девок, что вырядились, подобно клоунам на дешевом шоу, и меня. Я почти физически ощущаю, как тошнотворно-омерзительный дух квартала въедается в мои волосы, проникает в одежду, забирается под кожу, я точно гнию вместе с этим местом и остальными проститутками.       Большинство машин проезжают мимо строя ночных бабочек, почти не снижая скорости, они куда-то спешат, но наш человек все равно нас найдет. Я никогда не борюсь за клиента с другими, меня потому не трогают и не обижают, хотя я среди них новенькая. Эдди сначала ругался, что наряды выбираю слишком блеклые, но перестал, когда понял, что не в нарядах дело. Мне, видимо, просто везет, или Вселенная отвечает на мой отчаянный крик о помощи, и посылает мне клиентов, которые берут всю ночь и щедро платят.       Из-за поворота выныривает черный блестящий форд, чистый, будто только что с мойки. Нутром чую, что этот здесь по нашу душу — и точно, притормаживает, медленно едет вдоль тротуара, и мои коллеги начинают зазывать его на все лады. Мне такая навязчивая манера предлагать себя кажется отвратительной. Они и так проститутки, куда еще ниже падать? Но они умудряются.       Форд движется дальше и притормаживает около меня. Ха, сработала-таки моя манера держаться отстраненно. Но я просто была собой, только и всего. Пассажирское стекло опускается, призывая меня наклониться, чтобы вступить в диалог. Склоняюсь над автомобилем, опираясь предплечьем на крышу — это не только выглядит симпатично, но в некоторых случаях может оказаться полезным, если от машины потребуется резко отпрянуть.       За рулем сидит мужчина приятной наружности, гладкая кожа, волосы короткие, но очень ухоженные, наверное, будь у него борода и усы, они были бы такими же вылизанными и аккуратными. Одет в черный костюм и черную рубашку, но без галстука, и даже на руках, что удивительно, кожаные перчатки.       — Привет, милый. — Говорю свое стандартное приветствие, на изыски у меня сил не хватает. — Скрасить твой досуг?       Он с полминуты молчит, разглядывая меня, словно оценивая и что-то прикидывая, потом улыбается уголками губ:       — Укромное местечко найдется? — голос приятный, глубокий и певучий. — Люблю домашний уют.       Намекнул, что хочет не в мотель, а в квартиру. Обычно я домой клиентов не вожу. Там в одной из комнат спит Билли, да и вообще, дом — это дом. Но с ним мне почему-то захотелось поступиться этим принципом. Наверное, его располагающая внешность меня подкупила, да и он явно при деньгах, не хотелось упустить его, предложив ночь в видавшем виды номере.       — Я живу в трех кварталах. — Отвечаю я. — Подвезешь?       Он кивает. Я сажусь на пассажирское сидение, на автомате пристегиваюсь. Пока мы едем, он молчит, а меня все больше беспокоят его перчатки.       — Почему ты в перчатках в такую жару? — интересуюсь я.       — Аллергия. — Отвечает он скупо и безэмоционально.       Я понимаю, что дальше упорствовать с расспросами не стоит. Такой тон у мужчин возникает, когда они не хотят распространяться о чем-то. Ну и ладно. Пусть он даже фетишистом окажется, лишь бы деньги платил. Любые капризы за твои денежки, милый.

3/4

      Она приняла мои условия, и мы поехали к ней домой. Я знал, что проститутки делают так довольно часто, но не был уверен до конца, что она предложит именно дом. Мотель в мои планы не входил, а с ней оказалось просто — даже уговаривать не пришлось. Смышленая попалась? Поняла намек? Думаю, просто жадная. И понятливая. Чтобы не упустить свой шанс заработать, выбрала верную стратегию.       Мы ехали всего минут десять, может, двенадцать. Она все ерзала на сидении, пока не спросила, почему я в перчатках. Заметила, наконец. Наблюдательность у нее хромает, хотя, может, решила не искушать судьбу такими вопросами, пока не заполучила заказ. Впрочем, мне это неважно. Если бы не эта девка, здесь же на Мэдисон стрит, только чуть дальше, между Кедзи и Дамен, я бы нашел другую, только посговорчивее и помолчаливее.       Она попросила притормозить у многоквартирного дома, в которых в наем сдаются крохотные квартирки. Я сразу морально приготовился к прогулке по вонючему подъезду — в таких домах лифты ломаются каждый второй день, а на лестницах чего только ни валяется. Так и происходит. Я не закрываю нос рукой из вежливости, не хочу испортить ей настроение, я здесь не затем, чтобы унизить, а с целью убить. Она ведет себя соответственно ситуации, стыдливо извиняется за запах на лестнице, сообщает, что живет на четвертом, так что терпеть осталось недолго. Странная она для уличной девки, я нутром чую, что она другая, хотя мой опыт общения с ними нулевой. Никогда бы не спутался с этими грязными созданиями.       Она, на удивление, аккуратно и тихо отпирает дверь, мы заходим внутрь. У нее чисто и опрятно. Не такой я себе представлял квартиру проститутки. Она ведет меня в спальню. Я захожу следом, когда она уже включила какую-то миниатюрную лампу-ночник. Комната озаряется приятным красноватым приглушенным светом, образуется вполне интимная атмосфера. Я сажусь в кресло, сцепив руки на животе. Шторы сдвинуты, кровать заправлена, полный порядок, чистая и довольно свежая мебель — она явно не водит сюда всех своих клиентов. Видно, сделала мне исключение — на свою голову, дуреха!       Я прошу ее лечь на кровать, и она с присущей шлюхам покорностью исполняет требование. Мне нужно собраться с мыслями. Она — кусок разлагающегося мяса, которое наводняет город и распространяет болезни. Вредоносная клетка организма общества, раковая опухоль, некротизированная ткань. Все, что в ней было человеческого, давно мертво, живет только гниющая день ото дня плоть. И я избавлю мир от этого отвратительного создания, от анимированного трупа, от бездушного бездуховного существа.       Я смотрю на нее — она легла на кровать не полностью, спустила согнутые в коленях ноги на пол, как будто это поможет ей как-то защититься. Наверное, это дает ей мнимое ощущение безопасности, а может, просто вызывает меньше смущения, чем если бы она полностью оказалась на кровати. Как жена, которая ждет своего благоверного для соития в миссионерской позе.       Ее грудь вздымается на каждый вдох, и я вижу, что она дышит часто, прерывисто, явно переживает. Еще бы, она с подобными мне не встречалась. Я сломал все ее шаблоны — полчаса как сижу в кресле и смотрю, как она без движения лежит на кровати. Она не знает, что я представляю, не ведает, что давно дала мне почти все, в чем я нуждаюсь. В своем воображении я вижу, как подхожу к ней, встаю одним коленом на матрац возле ее головы, одной рукой беру за волосы, а второй, в которой зажат нож, провожу ровную алую линию по ее горлу, посередине шеи. Я вижу, как хлещет кровь, как она, умирая, смотрит на меня выпученными удивленными глазами, в которых, кроме прочего, мелькает страх, отчаяние и в конце — принятие неизбежного. Она еще не остыла, а я передвигаюсь к ее телу, вспарываю брюхо, выкидываю внутренности, разбрасываю вокруг, бордовые потеки заливают шторы, стены, мебель и незатейливый розовый коврик под ногами. Красно повсюду, вокруг царит ужас, сопровождаемый запахом крови, плоти, фекалий и… смерти. Смерти убивающего город существа.       Я неотрывно смотрю на нее. Она не двигается, как я и попросил, только дышит все более часто. Я почти готов встать и завершить начатое. Почти настроился. Я решил, что сделаю это, решил, что начну чистить улицы от наводнившей их грязи, просто нужен момент, толчок, порыв. А она не дает мне повода. Слишком безупречна, что даже кажется, будто я ошибся адресом.       За стеной вдруг всхлипнул ребенок! В тишине подсвеченной красным спальни это слышится оглушительно. Это сбивает мне весь настрой. И ей, похоже, тоже — она заметно вздрагивает, даже подгибает руки, чтобы привстать на локти, но все же остается лежать. Так это ее ребенок? Или, может, она просто сердобольная такая?       Ребенок начинает плакать, кричит все громче и не унимается. Наверное, она надеялась, что он уснет, но этого не происходит. Она садится в кровати, складывает руки в просительном жесте, ладонями друг к другу и жалобно произносит:       — Простите, мистер. Мне надо отлучиться к сыну. Соседка должна была присмотреть, видимо спит. — Она бормочет лебезящим тоном, упрашивая меня отпустить ее к ребенку. — Наверное, ему трудно дышать. Мне нужно дать ему лекарство. Простите.       Не надо денег. Простите, что испортила вам настроение.       Она извиняется за то, что я ее не убил. Точнее, за то, что ее ребенок не позволил мне убить его мать. Она даже не поняла, что я собирался сделать, а сейчас ее мысли и вовсе заняты только мучимым болезнью дитя. Я киваю, и она поспешно выходит из комнаты, тут же слышу звук открывания соседней двери. Я ее и не заметил при входе в квартиру. Плач ребенка стихает, и мой слух улавливает тихое напевание старинной колыбельной.       Я все еще сижу в кресле, думая о том, что только что произошло. А именно, удивительная метаморфоза — в моих глазах эта женщина перестала быть зловонным куском мяса. Я увидел, что она любящая мать, по каким-то своим, видимо, веским причинам вышедшая на улицы. А ведь я изначально мог это заметить, по тому, как она отличалась от прочих проституток на Мэдисон. И квартира явно не притон. В любом случае, детский плач полностью сбил мне настрой. Не знаю, изменил бы я свое решение, если бы не ребенок, но сейчас у меня только одно желание — поскорее покинуть ее квартиру. Пусть успокоит свое дитя, пусть у него все будет хорошо. Я кладу оплату за ночь на кровать и тихо выхожу в межквартирный коридор, аккуратно притворяя за собой входную дверь.

4/4

      Когда мы приехали к моему дому, я, ощущая, как начинают пылать щеки, указала подъезд и повела его за собой. У нас на лестнице отвратительно пахнет, многие жильцы, которых правильнее называть «свиньи», оставляют на ступенях и лестничных клетках свой гниющий мусор и то ли забывают вынести, то ли им просто плевать. Он идет следом за мной, я, изредка оборачиваясь, извиняюсь и напоминаю смотреть под ноги. На его лице застыла гримаса отвращения — что же, это справедливо. Меня успокаивает то, что у меня в квартире чисто и убрано, не в пример тому, что творится за ее пределами.       Я как можно тише открываю дверь, чтобы не разбудить Билли, который обычно спит так, что пушками не разбудишь, но мне не хочется лишний раз проверять крепость его сна. Я провожу гостя за собой в спальню и включаю ночник с перетекающими каплями. Выбираю нарочно красный цвет, кажется, это соответствует ситуации. Самой мне нравится наблюдать за бессистемно поднимающимися и опускающимися каплями, когда жидкость подсвечена бирюзовым.       Он так и не снимает перчаток, садится в кресло с видом желающего посмотреть на приватный танец, но просит не танцевать, а просто лечь на кровать. Он все же самый странный клиент, с которым мне доводилось встречаться. Обычно они говорливы, часто пьяны, требуют того, за чем пришли, с самого начала, без долгих прелюдий и молчаливых пауз. С этим человеком все мои представления о том, что должно нравиться мужчинам, оказываются бесполезны. Он попросил меня лечь на кровать и не двигаться. Что же, он за это платит, почему бы и не лечь? Ложусь так, чтобы стопы стояли на полу. Не знаю, почему не смогла забраться на кровать полностью, какое-то внутреннее инстинктивное ощущение, что так надежнее. Я кладу руки вдоль туловища и смотрю в потолок. Он попросил «замереть», акцентировал внимание на своем желании не видеть моих движений, и я пытаюсь мысленно отрешиться от ситуации, рассматриваю подсвеченный красным ровный слой штукатурки.       Шероховатости видны хорошо, и я замечаю, какой же он на самом деле уже убогий, потолок в моей спальне. Убогий, убитый, требующий ремонта. Все всегда требует ремонта. И если бы Пол не попал в тюрьму, мы бы уже вылечили сына, мы бы уже съехали из этого гадюшника, мы бы жили в доме, где был бы хороший потолок. Красивый ровный белый потолок. Мною овладевает злость на супруга. Связался с наркотиками и загремел на десять лет. Зато дружков не сдал. И где теперь его дружки, когда жене их подельника нужна помощь? Сама справится? Сама и справляюсь… как могу. Как сейчас.       Я кожей ощущаю взгляд мужчины в кресле, но не чувствую желания. Не знаю, как объяснить, но если клиент тебя хочет, это витает в воздухе, улавливается на кончиках пальцев, а здесь со мной в комнате находилось что-то пугающее, будто даже недружелюбное, но и не проявляющее прямой агрессии. Я никак не могу понять, чего он ждет, и его бездействие меня пугает. Чем дальше я лежу на кровати и смотрю в потолок, тем сложнее становится абстрагироваться и тем сильнее меня одолевает беспокойство. Но я все еще в состоянии выполнять его пожелание и оставаться неподвижной. Тело расслабилось настолько, что я не чувствую рук, и стопы в шпильках, которые я так и не сняла, отяжелели, стали будто не мои. Единственное, что я ощущаю отчетливо — грудная клетка, расширяющаяся на каждый вдох, а дыхание неумолимо учащается.       Я не знаю, сколько прошло времени, пока я вот так лежала и ждала непонятно чего. Я уже успела испугаться, рассердиться, снова испугаться еще сильнее, но чего я не ожидала — услышать плач Билли. Видимо, ему приснился кошмар или он снова задыхался, так что он сначала похныкал, а потом расплакался. И сильно. Я сама от себя не ожидала, как мобилизовались все мышцы, едва слух уловил тихий детский всхлип — чувствительность в теле мгновенно обострилась, я даже дернулась, чтобы встать, но вспомнила, что я все еще с клиентом.       Билли не унимался, ему точно было нехорошо, иначе бы он уснул снова. Мое сердце обливалось кровью от его криков, и я решилась — я не могу ставить клиента выше ребенка, как и мужа я никогда не выдвигала на первый план. Интересы Билли всегда оставались в приоритете даже перед моими. Была-не была — нечего было приводить клиента домой, если хотела, чтобы ничего не сорвалось.       — Простите, мистер. — Я уселась на кровати, сложила руки, будто собралась молиться, и жалобно продолжила. — Мне надо отлучиться к сыну. Соседка должна была присмотреть, видимо спит.       Мне стыдно говорить это. Я нарушаю условия сделки этой просьбой. И где-то в глубине души я даже готова к тому, что он меня ударит в отместку за испорченную ночь. Он-то явно не ждал, что нас прервет мой ребенок. И я объясняю с должной почтительностью, чтобы не обидеть, хотя никакими объяснениями мужскую злость за обломанный кайф не загладишь:       — Наверное, ему трудно дышать. Мне нужно дать ему лекарство. Простите. Не надо денег. Простите, что испортила вам настроение.       Он кивает. Наверное, это лучший клиент, которого я видела за все время своей работы. Он вошел в мое положение, он простил мне досадный инцидент… Я и не хочу брать с него денег, тем более, что он явно чего-то хотел, а до этого не дошло, так что и работу оплачивать не нужно. Эдди, конечно, рассердится. Придется отрабатывать. Но сейчас я уже успокаиваю Билли, тихонько напеваю ему колыбельную, чтобы быстрее уснул. Он не плачет, все хорошо. Все спокойно. А деньги — деньги это наживное.       Билли засыпает только через полчаса. Обычно удается успокоить его быстрее, сегодня, наверное, он особенно плохо себя почувствовал. В груди возникает болезненное ощущение, в желудке тугим клубком стягивается беспокойство — деньги, конечно, наживное, но они нужны уже вчера. Слезы против воли выступают на веках. Больно видеть, как твой самый дорогой человек в мире страдает, а ты бессилен помочь. Я выхожу из детской, иду в спальню и обнаруживаю на кровати оставленные деньги. Этот странный клиент оплатил ночь. Плачу от радости — я вернусь на пост, отдам Эдди его долю за три часа, а остаток пойдет в копилку. Чем быстрее я заработаю нужную сумму, тем быстрее Билли поправится.       Я торопливо поправляю макияж, укладываю растрепавшиеся волосы и, прихватив процент для сутенера, снова отправляюсь на Мэдисон. Пусть мне снова повезет.