Наполовину мой

“Мы вроде друг другу нравились. Мы вроде любили друг друга,” — думает Рон, глядя на входящего в спальню вечером Гарри. Все их встречи с налетом печали и ожидания одновременно, с мурашками по спине, стиснутыми зубами. Вхолостую испытывать такое напряжение даже жаль, поэтому под кожей зудит потребность начать разговор, пусть он и будет закончен как обычно: скандалом и хлопком двери. — Мы с Сатоши едем знакомиться с его родителями этим летом. — Сатоши тоже будет знакомиться? — Не тупи. — А я и не туплю. Час назад предложение Драко сделал. Диалог тождественен эпилогу трагедии. Рон вдохнул поглубже. Как они пришли к этому? Предложения, родители — такие серьёзные шаги, решающие будущее, тогда почему эти полгода для них запомнились лишь метаниями и тоской друг по другу? — Почему ты не смотришь на меня? — произнес Рон, замерев у своей кровати, сжимая в руках снятый джемпер. — А это обязательно? — повернулся к нему Гарри, сидя на подоконнике с сигаретой. — Это не вежливо, и ты не выглядишь счастливым женихом, знаешь ли. — А меня не ебёт твоё мнение, знаешь ли. Запиши эти слова, чтобы не пропали. Рон готов был признаться в своих ошибках портрету Гарри Поттера, его тени или пиджаку, только не ему самому. Ради него развязывали войны, шли на заклание, ломали себя и других, а Рон не готов был сказать правду — как смеет он быть к Поттеру ближе других? И что делать Гарри, если главная его ошибка — это Рон? Единственное, что не вошло в его расписание, и, ради чего, Поттер безжалостно его уничтожил. Гарри выбросил сигарету и соскользнул с подоконника. Прожигая Рона взглядом, подошел к нему и толкнул в грудь, отчего тот сел на кровать. — Ты слышал меня? Меня не ебёт твоё мнение, то, как у тебя дела, и куда вы с ёбаным Сатоши поедете этим летом, понятно? — процедил он сквозь сжатые зубы и дернул Рона за волосы, вынуждая поднять на себя взгляд, запрокинув голову. — Я достаточно послушал. И достаточно потратил на тебя времени. Сколько же длится твоё “навсегда”, если, сказав, что будешь ждать, отвернулся спустя пару месяцев? Ты думаешь, что имеешь право на унижение? Кто ты? Ёбаный герой страны, от которого зависит его судьба? Наступаешь на горло своим желаниям, обманываешь людей ради всеобщего блага, разрабатываешь стратегию? Заботишься об имидже, потому что на тебя каждый смотрит, подмечая мелочи, ради распускания слухов? Ты пустое место, но почему-то подумал, что если тебе раз в жизни повезло, то теперь всегда будет красное выпадать. Везение закончилось. Ты хотел съехать? Поддерживаю, – Поттер оттолкнул Рона, и сделал шаг назад, но тот схватил его за запястье. Их отношения не были высокими, но они постоянно рисковали упасть и разбиться. Если, ступая на пустые слова, поднимаешься в небо к воздушному замку, будь готов, хвататься за ветер в случае опасности и никого не винить. Поэтому Рон не винил Гарри в том, что они падали, он просто хотел знать, что поднялся в небо не один и в опасности был не единственным. Безумие — вот, как это называется, но Рон думает лишь о любви, потому что правды нет ни в чём, когда живёшь, опираясь на ощущения. Необдуманное — всегда верное. — Ты понятия не имеешь, о чём я думаю, но я скажу тебе, — поднявшись, смотрел на Гарри он в упор. — Всё что ты сейчас сказал — галимый пиздеж твоей королевской гордости. Может я и не национальный герой и действую ради себя, а не оправдываю скотское отношение и измены всеобщим благом, но кто тебе сказал, что я меньше достоин права на ошибку? Ты прав, я напрашивался и наобещал слишком много, но я переоценил свою волю, не смог всю жизнь смотреть на то, как ты разыгрывал для Малфоя идеальную парочку, захотел сам почувствовать себя нужным, вот же сволочь, и как посмел! Как можно было ответить взаимностью человеку, который увидел во мне что-то кроме удобного варианта? — Ты же у нас не любитель трудностей, не фанат сложных отношений, — Гарри вырвал руку из захвата, и прошил Рона решительным взглядом. — Ты прав, я не могу, как ты, — перебил его Рон. — Но я буду стараться. — Да я глотку себе надсадил, пытаясь с тобой договориться... — Я знаю, и если бы мог вернуться, не пошел бы с Сатоши на свидание тогда, если бы это гарантировало продление того, что у нас было, то теперь, когда узнал его и полюбил, не могу променять одно на другое. Как и ты не можешь. Нам не привыкать находиться в шатком положении, — обозначил Уизли, глядя в зеленые глаза. Они перебрали столько вариантов, но в каждой развилке — тупик, видимо в нем придется остаться. Хотя бы ненадолго, пока руки не расцепятся. Гарри не ответил. Только запустил руку в волосы, что при рассвете отливали золотом и пересчитал веснушки, что от чужой улыбки пришли в движение. Здорово, что из подарка он снова стал человеком, тем паче, ради которого идут на такие жертвы. Говорят, быть любовниками просто, как всё низкое, но не каждый сотый пойдет на то, чтобы, взаимообязывающе быть единственным, отношения променять на конструкцию из взглядов и незримой тяги. “Когда-нибудь, я уроню на постель все твои веснушки” Ослабленное жаждой тело, поддаётся собственническому напору, уговаривая себя перехватить инициативу, не быть таким слабым. Приоткрывшиеся в поцелуе голубые глаза видят, как стремительно взлетает рука в кольцах, заклинанием запечатывая дверь в спальню, и колени позорно подгибаются, а руки сами стягивают футболку. Связь со здравым смыслом не нарушена — смысл подменён. Днём они должны быть с другими, и будут, но ведь сейчас вечер, верно? Почти ночь. Закрыв глаза, обращенные в прекрасное далёко, оба растворялись в моменте, стягивая джинсы, просачивались сквозь пальцы, менялись дыханием, воплощали кульминацию полугода круговых шагов вокруг да около. Может так отпустит? Не отпускало нихрена, склеивало только сильнее, Рон прижался сильнее, в ответ на прикушенную губу, потянул за волосы, заставляя открыть шею и впился к неё, но вовремя вспомнил, что он проездом, сменил губы языком, боясь оставить на белой коже засос. Спустился к ключицам, проводя напряженными пальцами по натренированной выносить трудности спине, следя за тем, чтобы не поцарапать неряшливо изгрызенными ногтями. Гарри обхватил его лицо и снова поцеловал, делая шаг вперед, вынуждая упасть на кровать вместе комком оголенных нервов. Впечатываясь затылком в подушку, Рон открыл глаза и увидел нависающего над ним. Все их поцелуи до этого были либо злыми и острыми, либо нерешительными и короткими, поэтому то, что творилось здесь сейчас казалось похмельной эйфорией. Рон засмеялся, стуча зубами о чужие зубы. Гарри рассмеялся следом, давая понять, что впредь никакой ответственности на другого, что ответственности и притянутости за слова не будет, потому что здесь вообще нет никаких слов. Рон засмотрелся на растянутые улыбкой опухшие губы Гарри, и облизал губы. — Твоя улыбка... — Что? — ухмыльнувшись, спросил Гарри. — Точно куплена у дьявола. Пока он часто дышит, Гарри ухмыляется и держит его за талию, прикасаясь к горячей коже. Смотрит глубоко, прислоняется лбом ко лбу, щекочет ресницами, околдовывает огнем во взгляде, учит управлять мечтой. Он обалденно тяжелый, размазывает о простыни, давит между ног, удерживаясь на локтях сверху. У Рона особая претензия срочно разобраться с его крутостью, то, что он не знает механику процесса не проблема, кому тут привыкать действовать по наитию, по ролям не расписано. “Ты меня не ревнуй, и никогда со мной не дружи, я курю твои поцелуи, обвиняя себя во лжи”. Сегодня в этой спальне альтернатива не для заслащенных мальчиков и не для искушенных аристократов, всё серьёзнее, жестче. Залюбить насмерть, впечатать принадлежность не оглаской и статусом, а кожей и сердцебиением. — Сносишь, как первый затяг, — хрипло шепчет Гарри, проезжаясь между колен. Рон закрывает глаза, выдыхая слишком громко, раскидывая запаянные на двух людей мысли, сейчас они только об одном из них, и то смазанные. Их общее неопределенное, запрещённое, ноющее, эмоциональное нечто. Общее. На двоих. Музыкальным сопровождением свежей зимы становятся стоны.