Слушай, касайся, вдыхай

Окс 7:13 Милый, не смогу приехать сегодня, завал Покрасневшие глаза третий час смотрели на это сообщение. Антон нуждался не столько в домашней пище, сколько в сопровождавшей подругу суете, хотя пустота холодильника всё равно подпитывала истерику. Маленькую такую, незначительную по сравнению с ужасом перед необходимостью выйти из дома днём, дабы не умереть от голода и не словить очередные глюки. Будучи не в силах двинуться, парень сидел на кровати и взглядом облизывал каждый изгиб букв на экране. «Конечно, ты не обязана приезжать. Работаешь, как проклятая, не хватало ещё со мной нянчиться — и так достаточно времени потратила. Но предупредить-то заранее могла же… Я б не спешил есть, растянул бы порции на пару дней, — бессилие подступило к горлу. В его районе Москвы доставка не была так развита, как в других. — Да к чертям дни, до вечера хотя бы!» Тем не менее последний пластиковый ларчик со вкусностями был даже помыт около суток назад, что приводило к неизбежному выводу — требовалось выйти за продуктами. — Компанию составить? — прозвучало над головой. «Явился». Раньше, чем того ждали, но своим появлением уже не ошарашил. — Я ещё не голоден, — его взгляд проскользнул от сообщения к чужим кислотно-желтым кроссовкам, не удостоив те даже ноткой осуждения, поднялся по джинсам, как коты забираются по деревьям — цепко, больно. Арсений стоически выдерживал пытку зелёных радужек, не изменяя дружелюбности лица. Антон отмахнулся и наконец встал с кровати. — Ты рано, проваливай. — А всё же тебе нужна помощь, угадал? — лисий прищур говорившему совершенно не шёл, хотя работал безотказно. — В магазин надо. Не хочу один… — парень осёкся, подивившись своей откровенности, но вовремя вспомнил: если странный мужчина жил в его голове, а в этом сомнений не было, то и так знал все его печали и страхи. Враньё не имело смысла. Вот перед Оксаной храбриться было почти необходимо, тогда как здесь достаточно было сдаться раньше, чем голубоглазый настойчивостью доведёт его до панической атаки. — Именно, — кивнуло видение. — Итак, мы возвращаемся к моему изначальному вопросу. Составить ли тебе компанию? — А ты можешь? — он с сомнением оглядел подтянутую фигуру. — У тебя нет, ну, привязки к месту или чего-то подобного? — Ты путаешь меня с каким-то приведением. Это почти оскорбительно! — чужая театрально поднятая рука опустилась на прикрытые веки, раздался разочарованный выдох. Антон не выдержал и ухмыльнулся чудику, мысленно ставя галочку у пункта «постараться пресекать свои драматические позывы». Если он хоть наполовину со стороны выглядел так же, стоило выйти в окно уже сегодня. Эмоция не осталась незамеченной, судя по ответной улыбке, казалось, чуть более искренней, чем неделю назад, хотя та быстро сменилась серьёзностью: — На улице не надо сидеть или лежать, чтоб не раздражать тебя. Так что я буквально создан для таких сопроводительных прогулок! С удовольствием выполню свою миссию. А ведь не соврал. Оказавшись на улице, Арсений начал светиться изнутри, вслух рассуждал, какие цветы в этом году распустятся первыми и сколько нужно было иметь терпения, чтоб постоянно выгуливать собак, ходил по бордюру с элегантностью акробата, неприлично громко смеясь, когда спотыкался. Мужчина привлекал к себе всё внимание Антона, оставаясь незамеченным случайными прохожими, что парень отметил как хороший знак — «его вижу только я». Настолько эта мысль поражала и пугала, настолько нуждающимся в его внимании был чудик по правую руку, что парень даже не вспомнил о том, что вокруг светило солнце, что все снова куда-то раздражающе торопились. Неосознанно он обошёл стороной магазин у дома, проложив маршрут к тому, что находился подальше — хотелось погулять так пусть на десяток минут, но дольше. Он потихоньку втягивался в размышления о цветах и собаках, пока вдруг не поймал себя на ведении с Арсением мысленного диалога: пока второй свободно говорил вслух, Антон, уверенный, что его слышали, отвечал в своей голове. Однако заметил собственную покладистость, когда собеседник резко остановился на пару шагов впереди, как-то грустно посмотрел ему в лицо: — Не хочешь разговаривать — ничего, я понимаю, но хотя бы не смотри на меня так, будто впервые видишь. Я вот уже успел привыкнуть к твоей бородатой физиономии, а тебе сколько времени нужно? — тот долго держал на нём осуждающий взгляд, затем всё наигранное возмущение вдруг разбилось о полное непонимание другой стороны. Молодой человек тоже остановился, открывая и закрывая рот в неозвученном вопросе. — Стой, ты думал, я мысли твои читаю? Мужчина залился новой порцией искреннего смеха, когда увидел по глазам то, что он не успел показать в кивке. Чем громче тот смеялся, тем сильнее Антон хмурился. Шевеление его мыслей читалось в каждой из немногочисленных морщинок. «Линии между отделом галлюцинаций и речевым центром нет, что ли? Телефонную связь туда провести бы хоть. Или роутер поставить, чтоб в Телеграме друг другу писали, — мысленно язвил парень, оглядывая собеседника. — И как вот отвечать такой болтушке в людном месте? За психа же примут. Которым в данный момент я скорее являюсь, чем не являюсь, но это уже лирика». Пока ходячая машина по производству оглушительного смеха работала во всю, извилины кудрявой головы пытались понять, как действовать дальше. Ни о какой прилюдной коммуникации речи и быть не могло, что немного подпортило радость от внезапно приятной прогулки. — Пока у тебя голова не вскипела от деятельности, можно я предложу пару вариантов? — загадкой было, как Арсений умудрялся и говорить, и смеяться одновременно. — Ты можешь кивать. Например. Нет же ничего странного в кивках своим мыслям? Люди постоянно так делают, — тот получил робкое движение в ответ. — Улыбаться ещё можешь или осуждающе снимать с меня кожу, как в прошлый раз. Да, такой взгляд у тебя получается особенно ярко! Антон обречённо вздохнул из-за невозможности нормально общаться, но постарался вложить во взгляд принятие такого положения. Делать было нечего, придётся учиться невербально отвечать на бесконечные потоки фраз, выходивших из чужого рта. Тем временем рот, как и остальное тело, продолжили движение в сторону магазина, перескочив с прошлой темы на необходимость доставщиков в этой вселенной. Видение говорило так уверенно и восхищенно, что парню оставалось лишь мысленно соглашаться, наклоняя иногда голову, как бы показывая, мол, «внимаю и подписываюсь под каждым словом». Ближе к концу пути взгляд зелёных глаз зацепился за пустоту переулка, так что внезапно для Арсения раздался голос, поцарапавший ему горло: — Долго молчать впервые для меня так невыносимо. Он не знал, зачем это сказал. Приливы искренности в скором времени перестанут его пугать, но сейчас парень материл свою открытость перед самим же собой. Кстати, осознание, что этот странный, обитавших в каком-то будто другом, чудесном мире, человек — плод его голода, звучала как комплимент. Неужели он втайне от всех, в том числе и от себя, был такой многогранной личностью, что мог сотворить вот это? Откуда такая живость эмоций, которые Антон упорно заталкивал внутрь долгие месяцы, эта театральность? В конце концов, почему именно мужчина, да ещё и старше? «Девушки я бы стеснялся», — решил он, вытряхивая прочь из сознания подробности, почему и после кого, мотанием светлой головы. Будучи слишком занятым самокопанием и арсенекопанием, которые почему-то выделились в два разных пункта размышлений, молодой человек не замечал, как смущённо Арсений оглядывал, не видя на деле, грязь под ногами, пока в том бурлило, сопровождаемое победными фанфарами, «меня слушают, мне хотят отвечать, идти на контакт, больше не отталкивая». Не заметил Антон и то, как покраснели скулы его фантазии, окрашенные не столько смущением, сколько гордостью за плоды упорства. Мужчина теперь знал, что бесконечные, не всегда имевшие структуру и смысл размышления вслух были для кого-то важны. Важны для человека, которого тот планировал вытащить из пучины одиночества, созданного, казалось, намеренно. В молчании они завершили прогулку: каждый думал о своём, не тяготясь тишиной, а упиваясь ей — она была естественна, как между лучшими друзьями, которым не требовалось занимать разговором паузы, потому что и так всё было ясно. Молчание было нарушено уже в магазине, в отделе алкогольных напитков, когда Арсений, содрогаясь всем эфемерным, но видимо красивым даже через лёгкую куртку телом, неожиданно взвыл: — Ты же не собираешься одновременно употреблять белое вино и стейк Техас, правда? — поймав вопросительный взгляд, тот проявил чудеса выученного, театрального терпения, пояснил: — Комбинация белого, пусть и сухого, с мясом — это непростительный моветон. Надеюсь на остатки твоего благоразумия! Антон вместо ответа, пользуясь безлюдностью той части помещения, где они стояли, в пригласительном жесте указал на бесконечные ряды напитков, как бы говоря, «выбирай сам, раз такой умный». Эту возможность голубоглазый просто не мог упустить: внимательно оглядев сначала вынужденно немого собеседника, потом ценники, видение указало на вполне приемлемый вариант — французское красное. Сухое, естественно. Парень сдался слишком быстро по своим меркам: грубовато сунув бутылку в корзину, поплёлся к кассам, не слыша уже за спиной тихое «Спасибо».

***

Арсений перестал говорить о сочетаемости сыров и вин, когда услышал за спиной глухой звук и последовавшее затем невнятное мычание. «Нет, только не здесь, только не сейчас!» Пиликал до мерзкого высокий сигнал пешеходного перехода. Опустившись на колени, безвольное, но подававшее признаки страдания чужое тело дёргалось, будто от ударов током. — Антон! — он не помнил, как кинулся к парню, как, упав рядом, отчаянно пытался коснуться плеча почти прозрачными пальцами. Обычно уравновешенное сознание паниковало и отказывалось подчиняться контролю. — Антон, мы же на проезжей части! Умоляю тебя, давай сделаем всего два шага назад, вернёмся в безопасность… всего два шага, — его начало трясти, и эта мелкая дрожь будто намеренно пыталась попасть в такт судорогам несчастного. — Я, — видно было, каких титанических усилий второму стоили попытки говорить. — Я не могу. Встать. — Можешь, твои мышцы всё ещё подчиняются тебе, поверь! — Гравитация, — промычали в ответ неразборчиво. — Она сука. Не… не могу. У него ушла пара бесценных секунд на то, чтобы успокоиться, прежде чем попробовать успокоить другого. Сигнал продолжал пищать. — Антон, Антон, послушай меня. Гравитации нет. Ничего в этом мире нет: ни этой улицы, ни твоей боли, ни страха. Ничего нет, кроме нас с тобой. Здесь и сейчас только это важно. Слушай мой голос. Он просит тебя подняться и отползти всего на пару шагов. Это недалеко, а ты сильный! Ты такой сильный, хотя сам об этом пока не знаешь, — шептал мужчина, пытаясь выцепить помутневший взгляд. Моргая, он как бы вколачивал в парня каждое сказанное слово, оставляя при этом в голосе всю бережность, на какую был способен. Ничто иное в голову не приходило — лишь делать то, что он умел лучше всего. Болтать. Светофор издал предупреждающий звук, машины начали сигналить. Никому не было дела до паники пешехода. Никому, кроме Арсения. Именно за эту мысль молодой человек и зацепился. Накручивая, как верёвку на руку, стал тянуться к ней, пока не расслышал в гуле от сковавшей тела паники голос видения. Такой нежный, не показывавший волнения. Антон не понимал, что второй говорил, но эта уверенность передавалась звуковыми волнами, расходилась по мышцам и замещала собой леденящий ужас. Машины сигналили всё агрессивнее, никто из водителей не предпринял попытку выйти и помочь. Когда гул в голове окончательно стих, мозг нарушителя дорожного движения начал разбирать слова, которые бесконечным утешающим потоком лились от единственной действительно живой души на том перекрёстке. «Даже придуманный, он больше человек, чем вы все», — презрительно сплюнул Антон, краем глаза смотря на бамперы автомобилей. — Гравитации нет, — продолжали напротив. — Страха нет. Есть только ты, и ты справишься. Вставай же. И он поднялся. Постепенно, хотя и быстро. Отряхнулся, поправил на плечах рюкзак и показательно медленно, будто издеваясь, завершил переход на красный. Арсений смахнул каплю пота, предательски выдавшую его беспокойство, которое честнее было бы назвать истерикой, потом облегчённо выдохнув, пошёл следом. В лифте парень вдруг рассмеялся свободно, в голос, вспомнив их первую встречу. Голубоглазый же незаметно покраснел, позволив себе мысль, что было приятно, когда не его, чужой, а всё же Антон так смотрел. Без агрессии, без непонимания — просто смотрел и видел. Чтобы скрыть собственную наивность, он попробовал завести диалог: — Не хочешь поговорить об этом всём? — имея в виду и панические атаки, и одиночество, и их причины. Зелёные глаза вопреки ожиданиям не уткнулись в пол, не принялись выцарапывать на нём неприкрытый мат. Нет, они блеснули чем-то осторожным, что Арсений перевёл как «Позже, ладно?» и снова выдохнул.