Слушай, касайся, вдыхай

— Привет, Ир, — удивления не было, только что-то неопознанное под сердцем, которое ёрзало и металось по грудной клетке, как приговорённый в ожидании электрического стула. — Ты что-то хотела? — Да-а-а, — не нужно было встречаться лично, чтобы увидеть благодаря одному лишь звуку, как она скалилась своими искусственными зубами. — Не буду ходить вокруг да около. Приедешь? — Зачем? — являлось многим больше, чем вопросом. Это был импульс куда-то во вселенную, просьба объяснить в двух словах всё мироздание и смысл бренной человеческой жизни. Это была протянутая рука туда, где её, может, ждали, где свою кто-то протянул бы в ответ. Только вот никого не было. Вокруг сжимались пропитанные ссорой стены, о которые бился эхом голос Антона. — Да брось, не притворяйся, что не ждал. Хочу всё вернуть. Так как, приедешь? Куда уж там — буквально каждый вдох и ежедневный подъем с кровати происходили ради этого звонка, однако сейчас чужой тембр, такой желанный ранее, вызывал только приступ болезненной тахикардии. Зачем было врать, раз очередной посторонний человек знал о его душе больше, чем он сам? — Ждал, — глухо бросил парень, рассматривая пустоту кухни. — Что изменилось вдруг? — Ой, да какая разница! — рассмеялся абонент на том конце. В самом деле, какая? Будто парень без объяснений не понимал: у Иры что-то не срослось с кем-то другим, поэтому она пыталась вторгнуться в привычную гавань, где её так просили у небес. Получи, распишись, радуйся. Или не так ты себе всё представлял? — С чего ты взяла, что мне это нужно? — на самом деле являлось, опять же, более грубым «с чего ты взяла, что нужна мне?» Девушка услышала этот подтекст и без тени сомнения, без заминки ответила, пожалуй, слишком честно: — Антош, мы же оба знаем, что ты любишь меня. Готова спорить на крупную сумму, что эти полгода ты толком и не жил, а просто ждал, когда я вернусь. Можно было бы обвинить её в излишней самоуверенности, если бы бывшая не оказалась настолько права. Как хроника киноленты, перед зелёными глазами вспыхнули кадры: вот, он засыпает с телефоном в руке, лишь бы не пропустить звонок; вот, ищет любимую в лицах прохожих и злится на людей за то, что все — не она; вот, покупает очередную бутылку, чтобы залить горечь нового дня, проведенного без неё. Это всё — правда, которую молодой человек не видел до этого момента, потому что одно дело — осознавать свою привязанность, совсем же другое — смотреть на ту со стороны, когда на шее появилась цепь потолще. Цепь, ведшая от него к Арсению. — Если бы я разрешила, — продолжал тем временем приторный голос, — ты бы под дверью у меня ночевал всё это время, разве я не права? — Права, — прокатилось по тёмному помещению. — Вот именно, — улыбнулась из динамика Ира. — Так что давай ты не будешь строить из себя святую невинность и просто приедешь, ладно? Жду. Раздались гудки. Антон отнял телефон от уха, уставился на осколки, что ещё днём были посудой. И видел себя, которого еще днём вполне можно было назвать человеком. Она не сомневалась, что он покорно примчится, как он не сомневался, что она позвонит. Было в этом замкнутом круге нечто настолько мерзкое и грязное, что захотелось поскорее соскрести с себя случившийся разговор мочалкой или, на крайний случай, кухонной губкой. Однако тело на полу не двигалось. «Не будет ли тебе ещё больнее, когда она предложит всё вернуть. Не сделает ли это хуже на самом деле?» — пульсировало под корой мозга. Арсений оказался прав, если подумать: ему не стало легче, не открылось второе дыхание, наоборот, их с девушкой обоюдное понимание его животной привязанности грузом легло поверх того, что и так мучило. До одури захотелось курить. Поднявшись не без помощи стены, парень переместился в спальню, попутно прихватив из непривычно полного холодильника бутылку с ромом — снаружи не отмоется, так хоть изнутри продезинфицирует. На голову давила уже не тишина, а зудящая потребность высказаться кому-то, поделиться собственной заново открытой слабостью и приобретенным омерзением не столько к бывшей, так бесцеремонно его использовавшей, сколько к себе, готовому на это. Жаждавшему этого. Механическое действие не отвлекало, никотин не расслаблял, так что длинное тело беспомощно содрогалось. Ему нельзя было оставаться одному, точно не сейчас. Молодой человек принялся по памяти набирать номер Оксаны, когда вспомнил, что та была занята, о чём предупредила заранее. Затем начал звонить Серому, но тот тоже находился вне доступа сети — вроде бы, летел куда-то отдыхать, о чём рассказывал несколько суток назад. Больше звонить, собственно, было и некому. Тем не менее мозг услужливо подкинул напоминание, что когда-то свой телефон пациенту оставил Дмитрий Тимурович. После пары не отвеченных звонков ему пришло смс с извинениями и просьбой записаться на приём в ближайшие выходные, заставившие взвыть вслух. Будем честны, к этому времени Антон точно растворит себя в кислоте самобичевания. Стараясь не ослепнуть от яркости экрана, парень нашёл в поисковике номер срочной психологической помощи — пусть его слушают хотя бы краем уха, хотя бы фоном, только бы дали возможность выговориться. «Все операторы заняты, ожидайте на линии». Автоответчику было всё равно, что чувствовал звонивший, так что глупо было злиться на робота за равнодушие. Да на всех — глупо, кроме самого себя. Он будто специально приложил все силы, чтобы в последний момент остаться без собеседника, будто каждый просмотренный на неделе фильм, каждая специя в сегодняшнем супе стали ступенькой винтовой лестницы на дно тоски, по которой его кубарем спустила Ира. Поставив звонок на громкую связь, молодой человек решил остудить голову: распахнул окно, уселся на подоконник, разместил под рукой бутылку и почти полную пачку сигарет. Впереди была вся ночь, он совершенно не торопился, но операторы не освободились ни через час, ни даже через два, а ром тем временем магическим образом куда-то исчезал. Неужели не нашлось ни души на такой огромной планете, с которой можно было бы просто помолчать? Неправда, одна была. Всегда ждавшая где-то за спиной, располагавшая минимум сотней тем для монологов, смотревшая куда-то глубже. Антон и сам не представлял, что за его словами имелось это «глубже», пока не увидел своё отражение в океанической воде. Не знал, что был способен уплетать сгоревшие до угля оладьи, при этом хвалить их совершенно искренне, считать лучшим, что когда-либо доводилось есть. Не знал, что звук чужого дыхания, так резко разрезавшего тогда тишину, мог быть многословнее любого разговора. Только с Арсением парень не чувствовал себя одиноким, хотя именно наедине с тем и был по-настоящему один. Перед глазами предстало фарфоровое, красивое лицо, искаженное страданием, которое другому не удалось спрятать. Он ранил своего помощника, друга совершенно зря. Антон упорно доказывал обоим, что тот не существовал, хотя на самом деле считал, что последние месяцы только мужчина в непривычно яркой одежде был реальным. Не из злого умысла доказывал, конечно, не в попытке сделать больно, а из-за страха перед тем, что не мог объяснить. За эту мысль, как случалось во время панических атак, его мозг вдруг зацепился, затем приспустил искусственно выстроенные им же стены, впустив в сознание робкое, но вместе с тем оглушительное: «А если я не псих?» — Арс, ты тут? — парень не оборачивался, боясь увидеть прошлую муку или не увидеть знакомое лицо вовсе. — Пожалуйста, будь тут, — парфюм не наполнял комнату, дыхание не резало слух, низкий голос не разбивал тишину. — Я буду говорить, будто ты слышишь, ладно? Как в прошлый раз, когда я сидел на таблетках, ты же не ушёл на самом деле, — ему потребовалось несколько минут, чтобы собрать свой стыд в слова, которые не мешало бы сказать часов двенадцать назад. — Я обидел тебя, мне очень жаль. Передать не могу, как сильно. Моя неблагодарность не знает границ, ты и правда не заслужил всю ту пургу. Да я сам в неё не верю. А знаешь, во что верю? В уголке глаза, который сканировал комнату, по-прежнему ничего не шевелилось, но он продолжал выдавливать из себя искренность, надеясь достучаться до мужчины, как тот обычно пытался достучаться до него. — В тебя, Арс. Ты был прав. Абсолютно во всём: и таблетки не помогли, и завтраки твои были настоящими, и вино красное к мясу лучше подходит, и от звонка Иры только больнее стало, — Антон хмыкнул. — Она всё же позвонила, представляешь? Думает, имеет право на меня после того ада, в котором я мариновался полгода. А, может, и правда имеет, как думаешь? Кудрявая макушка с надеждой обернулась, но в темноте не нашлось второй фигуры. Даже если его слушали, то показываться не спешили. — Ты злишься, понимаю. Сам на себя злюсь не меньше, — широкая ладонь обхватила бутылку, губы прижались к горлышку. — Прости меня, идиота, ладно? Клянусь, я приму любое твое слово за чистую монету, только вернись. Научусь разбираться в твоих художниках и почему ты любишь одно направление, а все шутки у тебя о другом. Правда слушаю ведь, даже запоминаю что-то. Про физику мне свою расскажешь… — парень тихонько рассмеялся и поднял палец вверх, копируя чужой жест. — Теоретическую! Буду готовить для тебя, хочешь? Внезапно он замер с ромом у рта. От очередного прилива ненависти к себе отделилась одна волна, затопившая мысли. Стало физически невыносимо моргать. — Знаешь, подумал о чём? Я ведь не лучше Иры. Поступаю с тобой так же, как она со мной: сделал больно, а теперь зову назад, будто имею на тебя официальные документы приватизации, будто вообще имею право на что-то. Глупо с моей стороны сидеть тут, в окне, и ждать, что ты простишь, когда я сам вот сделать этого не могу. Кивнув своим размышлениям, молодой человек замолчал, выкурил пару сигарет. Горький вкус на языке наконец начал перебивать вкус желчи, вытекавшей из открытой душевной раны. Ещё пару минут Антон бессмысленно смотрел на опустевшую бутылку спиртного, бросил взгляд под ноги, туда, где пока не сновали вечно торопившиеся прохожие, затем расслабил пальцы и отпустил стекло в полёт. Серое лицо изуродовала болезненная улыбка. — И ты меня кинул, как я — этот мусор, — пробормотал он. — Я не в претензии, не думай. Наивно ждать от ребят, что они всегда будут на связи, так и от тебя странно ждать бесконечного терпения. Меня ведь сложно выносить, понимаю, я кретин. Неблагодарный, безрадостный, грубый, — фразы выходили наружу легко, потому что не по одному кругу успели провернуться в голове. Парень всего лишь озвучивал очевидное, уже не зная, зачем и для кого. — Одинокий. Но у меня был ты, — сердце кольнуло, улыбка стала нежнее, потом погасла, — а теперь тебя нет. Ты же обещал не уходить, быть рядом, быть для меня. И где же ты? На всякий случай он снова заглянул в комнату. Снова никого не нашёл. — А тебя и нет. То вы все носитесь со мной, как с младенцем, то… — предложение не требовало вывода. Ситуация говорила сама за себя. — Да мне, знаешь, — молодой человек подкурил табак, затянулся до приступа кашля, — на самом деле и не требовался никто другой. Я успел привыкнуть, что ты полностью мой — странно даже, хотя сказать этого не смог. Ничего не смог из важного, если честно, только бред какой-то. Знаю, именно из-за меня мы попрощались так убого, но всё равно больно, что я больше тебе не нужен. Как и Ире никогда не был нужен, и миру… Где-то далеко, за высокими домами, занимался рассвет. Розовые объятья обволакивали темноту ночного неба, желтоватый свет расползался по окнам. Он любовался этим природный экспрессионизмом, медленно выдыхая дым, пока над горизонтом не появились голубоватые полоски, похожие цветом на глаза человека, который не откликался на его зов. И вряд ли уже откликнется. — Это я раньше не понимал, а теперь вот понял, — было отпущено шёпотом, без надежды на появление слушателя. — Всё понял, — парень швырнул сигарету туда же, к бутылке, на асфальт и улыбнулся. — Гравитации нет, верно, Арс? — широкие ладони оттолкнулись от подоконника и с силой вытолкнули тело навстречу улице. Фарфоровые пальцы обхватили его запястье в последний момент. Арсений держал Антона над пропастью.