Слушай, касайся, вдыхай

— Хватайся второй рукой! — мужчина оглох бы от собственного крика, если бы всё внимание не было сосредоточено на пойманном запястье. Он не отпустит. Никогда. Повредит обе руки — свою и чужую, переломит оконную раму, что служила опорой, расцарапает кожу живота, перегнувшись через подоконник, до мяса, но не отпустит. Не в этот раз, не снова. Смерть второго Антона не будет на нём, даже если придётся держать парня над краем до конца вселенной, даже если тот сам не захочет спасаться. Антон повиновался: зацепился за выступ, чтобы помочь втащить себя обратно в комнату. Не верил, что друг вернулся, что он заслуживал спасения, но чужая ладонь ощущалась такой реальной, что неверие отступало — его действительно держали, его вытаскивали. Как второй и обещал. Парень упал в раскрытые объятья и долго вслушивался в их частое дыхание, потом пьяно улыбнулся: — Ты всегда был таким тёплым? Ответа не последовало. Арсений дрожал и только теснее вжимал в грудь нетрезвое тело, стараясь пропустить через себя осознание: «живой». Тело в его руках дрожало тоже, широкие ладони цеплялись за футболку, словно в надежде удержать того, кто и не думал уходить. Никогда больше не уйдёт. Никогда больше. — Арс, — попытка отстраниться не увенчалась успехом. Столько всего ему хотелось сказать, спросить, но слова замерли в глотке, срослись в потребность увидеть второго, а не просто почувствовать. — Арс, пусти, — попробовал снова. — Не делай так больше! — сам не заметил, что продолжал кричать. — Не смей, понял меня?! — Понял, — на всякий случай он больше не вырывался. Желание схватиться покрепче стало для них общим. Чужая судорога постепенно ослабевала, дыхание выравнивалось. — Живой, — неосознанно выдохнул мужчина то, что набатом стучало в голове. — Живой, — выдохнул Антон в ответ, затем перешёл на шёпот. — Ты настоящий. Паника и облегчение смешались в сердце парня. Огненные руки на спине отрезвляли и дурманили одновременно, хотелось чувствовать чужое невозможное тепло каждой клеточкой. Может, он уже умер, иначе почему эта фантазия ощущалась реальнее всего остального мира? Дыхание другого человека щекотало ухо, объятия фарфоровых пальцев были отчасти болезненными, будто второй ещё держал его над краем, тоже боялся, что не успел. — Я объяснял, но мне не верили, — проговорил тот с опозданием. Воспоминание о ссоре засаднило в груди у обоих. — Ты слышал, что я говорил? — зелёные глаза пытались выцепить в рассветном полумраке комнаты лицо, по чертам которого он успел соскучиться за день. — А там прям монолог был? — Арсений нашёл в себе силы отстраниться, но из хватки молодого человека не выпустил, словно тот сразу сорвался бы обратно. — Я опрометчиво явился только на последней фразе, — ему робко кивнули. — Можешь кратко пересказать? На полную версию возможностей моего мозга пока не хватит. — Прости меня, — резюмировал Антон самое важное. Остальное было лирикой его проспиртованного сознания, и вспоминать конкретные детали не хотелось. — Интересно, — прозвенели колокольчики лисьей ухмылки. — Не шути со мной сейчас, — он вцепился крепче, ожидая, что его оттолкнут. Парень был готов извиняться до севшего голоса, сорваться на откровенную мольбу, лишь бы донести: ему бесконечно жаль. Перед взором снова предстала чужая маска безразличия, искаженные страданием черты и осколки блюдца, разбившегося о массив стены. Тогда слова другого так же разбились о неверие молодого человека, который в данный момент опустился бы на колени, если бы они и так не сидели на полу. — Прощаю, — тихо сказали на ухо. «И всегда прощу». Они нуждались друг в друге в равной степени, и угроза потери этой связи оголила заткнутые в глубины души чувства. Мужчина был согласен разбираться в любой ситуации, обсуждать, приходить к компромиссу или наступать на собственную гордость, лишь бы грязно-серый камень не был воздвигнут снова. Любая боль, лишь бы не боль утраты. Антон вздрогнул от неожиданности: так тщательно подбирал в мыслях оправдания, что услышанное «прощаю» не укладывалось в сознании. Потому всё же принялся объяснять: — Пойми, ты ведь сквозь двери проходил, а я… Парня прижали плотнее, давая понять, что слова излишни. Арсений знал всё, что ему хотели сказать, что сам за последние пару часов прокрутил в голове тысячи раз, что открывал с новой стороны Серёга, послушно впитывавший его истерику. Для мужчины этот разговор уже состоялся, и тема была исчерпана. — Зато теперь я могу вот так, — он мягко провёл ладонью по кудрявой чёлке, пропустил ту между пальцами. Светлые волосы приятно пощекотали кожу, они тоже были пропитаны самой важной мыслью: «живой». — Можно мы поговорим позже? Я сейчас почти не соображаю. Собеседник не стал давить и только бросил тихое: — Ира звонила. Рука замерла в волосах. Будто отскребая от себя полоску скотча, Арсений оторвался от второго и пристально вгляделся в розоватое от бликов солнца лицо: — И? — так осторожно, словно готовился пресекать начинавшуюся паническую атаку, однако парень казался удивительно спокойным. — Это законченная мысль, — он притянул спасителя за плечи обратно, боясь выпустить хоть на секунду. Руками врастёт в чужую спину, лишь бы тот снова не ушёл. — Нет, всё же, как ты? — Ты меня из окна вытащил, Арс. Действительно. Глупый получился вопрос. Арсений настолько сосредоточился на собственных ощущениях, что фокус внимания сместился с того, кто испытывал явную нужду в слушателе. Мысленно дав себе пощёчину, мужчина постарался собрать извилины в подобие мозга. Антон в нём нуждался, о себе можно было подумать и потом, так что Арсений уточнил: — Что она сказала? — Попросила приехать, — вяло отчитался Антон. Видимо, отвертеться от обсуждения не удастся. В конце концов он же сам хотел выговориться, не так ли? — И почему ты не поехал? Зелёные глаза непонимающе ударились ему в лицо, парень скривился, затем признался: — Мерзко стало. Ты был прав, звонок сделал хуже. Быть правым не всегда приятно, хотя Арсений прекрасно осознавал, что предсказал буквально всё: и новый виток боли парня, и чужую попытку закончить вереницу одиноких ночей прыжком из окна, даже свою воскресшую слабость перед кучерявой макушкой и бьющей откровенностью. В любом из миров имелись неизменные вещи, как, например, они двое, не желавшие размыкать руки, являлись константой. За это мужчина был благодарен вселенной. Тем не менее по поджатым пухлым губам видел, что сказано было не всё, поэтому ждал. — Ещё мне дали понять, что я пёс, который ночевал бы под её дверью эти полгода, если б разрешили, — осторожно договорил Антон и опустил взгляд. Знал, что не столкнётся с осуждением друга, но и своего отвращения вполне хватало. — Полагаешь, она права? — тонкие пальцы второго невозмутимо вернулись к перебиранию чёлки. — Так-то права, да, — нужно было хоть раз признать слабость вслух. Парень закрылся в себе и заколотил двери, брови сошлись над переносицей, выражая задумчивость. Его губы растянулись в хитрой улыбке, Арсений поднял покрасневшее от стыда лицо за подбородок таким привычным жестом, что заметил это уже постфактум. И прошептал: — Тем не менее, сейчас ты в моих объятиях, а не в её. Осмелевшую руку пришлось убрать, но самодовольство продолжило сиять в голубых глазах. Парень, как бы соглашаясь, ухмыльнулся в ответ, затем поднялся на ноги и потянул за собой, вцепившись в локоть. Мужчина, по-прежнему туго соображавший, с тревогой наблюдал, как тот переместился с пола на кровать, силой усадил его рядом. Додумывать до пошлости не хотелось, однако сейчас от пьяного, побывавшего на грани молодого человека можно было ожидать всего. Заметив наконец испуганный взгляд, Антон поспешил озвучить ход мыслей, которые привели их в постель: — Жутко хочу спать, но, если отпущу тебя, не усну точно. И кошмары буду ловить, где я снова в окне, а тебя нет, — тот смущённо улыбнулся. — Побудь со мной, пока не отключусь хотя бы, ладно? Пожалуйста. Выдох облегчения вышел неконтролируемо шумным. Да, мужчина всё же успел додумать, потому покачал головой, стараясь вытряхнуть навязчивые картинки из, как теперь казалось, другой жизни, потом кивнул и, не вырываясь из хватки, прополз к стене. Спина облокотилась на каркас, колени были поджаты. Робким, почти юношеским жестом он попытался взять чужую ладонь в свою, та поддалась. Парень окончательно расслабился — его не отталкивали, потворствовали любой прихоти, держали не менее крепко. Низкий голос не звучал, но Антон всё равно слышал «я с тобой, я не уйду», сквозившее в каждом движении. Он не понимал чужих мотивов, зато отчётливо знал — второй тоже не был готов его отпустить, они ехали с разных концов ветки метро и встретились на одной станции истерики, разделили её на двоих. Ему хотелось сказать ещё что-то лишнее, но порыв остановил протяжный вздох со стороны стены. — Ты о чём-то думаешь сейчас? — спросил мужчина, увидев, как зелёные глаза упорно отказывались закрываться. — Честно? Матерю себя за то, что лежу с тобой за ручку, как маленький, и думаю, какой же от тебя идёт жар. Непривычно, — тот поднял голову к изголовью кровати, к нему. — А ты? Для ответа пришлось выждать, чтобы проглотить ком. «Я за шанс снова взять тебя за руку как-то перекраиваю к чертям теорию струн и нарушаю парочку американских законов о тестировании новых технологий, но ни капли не жалею». — Радуюсь, что ты живой, — он отвернулся, пряча влагу, выступившую на ресницах. Когда успела вернуться способность плакать? — Спи. Я никуда не денусь.