Слушай, касайся, вдыхай

— Он так и сказал? — охнул друг. — «Если ты делаешь, значит, надо»? Прямо вот так? — Да. Сам не представляю, за что мне такое доверие. Серёжа задумчиво покачал головой и в капитулирующем жесте поднял руки: — Сдаюсь, это правда другой человек. Наш такое бы точно не выдал. — Даже не знаю, хорошо ли это, — Арсений растянулся на полу, периодически задевая локтями кипы листов. Когда-нибудь они перетащат из гостиной диванчик, и комната окончательно превратится в кабинет психолога. Второй сидел за рабочим столом. — Издеваешься, что ли? Да парнишке памятник ставить надо за терпение, — тот отсалютовал стаканом, — даже выпью за него. Серьёзно, я бы тебя, как минимум, послал. — Да я и сам бы себя послал, Серёг, — поморщился мужчина. — Охотно верю. Хотя на тебя полагаться нельзя — ты влюблённый идиот. Его голова приподнялась, чтоб метнуть злобный взгляд, но, наткнувшись на ухмылку, с глухим стуком опустилась обратно. Вместо язвительной фразы пришлось вздохнуть. В конце концов, кого он намеревался обмануть? — Так видно? — Ещё с тех пор, как ты обратно парфюм поменял, — по-доброму рассмеялись в ответ. — Он сам попросил. Сказал, сладкий мне не идёт, — оправдания тоже звучали жалко, но ему хотелось отбить хоть крупицу собственной гордости в глазах лучшего друга, который слишком хорошо его знал, чтобы поверить в подобный аргумент. — Ага. Поэтому из всех флакончиков ты выбрал именно тот, что Антон упорно дарил тебе на все праздники. Чтобы что ты сейчас пытаешься врать, Арсюх? — чужая улыбка стала менее дружелюбной, скорее разочарованной. — Да я… — мужчина осёкся. А ведь правда, зачем? Ради чего? — Ну вот и заткнись. Мне не хочешь говорить, так себе хоть признайся. Себе уже признался. И признавался всякий раз, когда парень его касался, когда смотрел дольше пары секунд, перекапывая его, как чернозём, в поисках ответов на вопросы, которые не задавал. Когда смеялся в голос над глупыми шутками, роняя голову ему на плечо, и ложился рядом, к стенке, каждую ночь с той самой, страшной, хотя того никто не об этом вслух не просил. — Давай о насущном, — подал он голос раньше, чем успел потопить себя в мыслях. — Ты отправил в комитет мой отчёт о проделанной работе? — Где ты жалобно просишь дать отсрочку, потому что наши результаты уникальны? — саркастично изогнулась смоляная бровь второго. — Отправил, конечно, но уверен, что не выгорит. — Почему? Я хоть что-то делаю. Не самый научный аргумент, но других по-прежнему не было. Как и вариантов иных не предвиделось — только оттягивать катастрофу столько, сколько получится, только быть рядом с Антоном столько, сколько возможно. Всеми правдами и неправдами, даже унижаясь до слезливых писем в разные инстанции, намеревавшиеся их прикрыть. — Потому что, друг мой, — парировал Серёжа, — мы так и не поняли ни хрена. У нас вагон данных, где любой новый факт противоречит предыдущему, и толпа математиков, разводящих руками. Они оба начали уставать биться с вычислениями, тогда как логическое объяснение происходящего не маячило даже на горизонте. Однако унывать было нельзя, не теперь. — Это всё равно больше, чем у любой другой команды в штате. Да и в целом по стране, признай, — мужчина оторвал корпус от пола и сел, как бы придавая словам весомости. — Я-то признаю. Не меня тебе надо убеждать, — собеседник снова отпил из стакана, чтобы перебить горечь слов горечью алкоголя. Образовалась неловкая пауза. Обсуждение дел рабочих так или иначе постоянно заходило в тупик, а перебирать заново каждое движение плеч самой важной из всех миров спины было уже совестно — Арсений и так злоупотреблял чужим вниманием. — Ты Антону-то сказал? — спросил друг, словно услышал его внутреннюю полемику. Мужчина еле заметно дёрнулся: тот назвал парня по имени впервые за несколько месяцев. Потом дёрнулся снова, на этот раз в ответ. — Нет. Лицо человека напротив, наполовину скрытое толстым желтоватым стеклом, осуждающе скривилось: — У нас около двух недель. — Знаю, я что-нибудь придумаю, — отмахнулся физик, не заметив, что всё же соврал. Нечего тут было придумывать. Для подкрепления собственных слов армянин схватил со стола изученное вдоль и поперек постановление, помахал тем в воздухе: — Нас уволят со скандалом и прикроют лавочку. Дай боже, чтоб вообще не посадили за сопротивление правосудию! Если твой самаритянин такой понимающий, как ты рассказываешь, объясни мне внятно, чего тянуть-то. Арсений поднялся, отряхнул рубашку, которой собрал многолетнюю пыль кабинета, и повторил настойчивее: — Я всё решу. Не знаю пока, как, но я его не оставлю. — Уверен, что так нужен ему? — почти шепотом уточнил коллега, казалось, с заботой вместо прежнего сомнения. Это не звучало, как издёвка, но было глубже простого вопроса о межличностных отношениях посторонних людей. — Уже не знаю, кто кому нужен больше, — он в пару шагов добрался до двери из кабинета, затем обернулся, вложив во взгляд всю возможную признательность. — Спасибо, что выслушал. А я… я придумаю что-нибудь.

***

С высоты четырнадцатого этажа люди были похожи на мелких рыбёшек в речной воде, куда заходишь только по щиколотку, но и так чувствуешь их копошение кожей. Антон, по сложившейся привычке, перегнулся корпусом через подоконник и выпускал колечки дыма. Комната наполнилась пряными нотками чужого парфюма, следом прозвучала фраза: — Мне стоит волноваться? — тон низкого голоса опасно балансировал между насмешкой и страхом. — Если я умру раньше положенного, то это будет рак лёгких, не переживай, — он не обернулся на гостя, однако показательно вытащил часть тела из улицы. Ему было не сложно, зато второму стало спокойнее. По плечу постучали пальцами: — Тогда делись. Длинная фигура немного подвинулась, пропустив в оконную раму ещё одного человека. Уже скуренная до середины сигарета была передана в чужую руку. — Не знал, что ты куришь, — Антон боднул головой плечо друга, выражая шутливое осуждение. — Так я и не… — как бы в подтверждение недосказанных слов Арсений закашлялся при очередной затяжке. — Ну вот и зачем тогда? — парень по-отечески строгим жестом вытащил палочку смерти из тонких губ и вернул в свои. — В болезни и здравии, всё такое, — со смешком, но до болезненного честно ответил физик после новой порции кашля, собеседник, не поворачивая головы, поднял бровь. «Умоляю, не спрашивай. Это лишние подробности». Кольцо стало тяжелее и, как привязанного к камню утопленника, потянуло его вниз, к подоконнику, заставило сгорбиться. Поймав чужую перемену в настроении, молодой человек не дал своему мозгу даже секунды промедления, чтобы не начать формулировать уточняющие вопросы, и хмыкнул: — Ты, что ли, все болезни со мной делить собрался? Тебе панических атак мало? «Буду делить их столько, сколько нужно будет. И не только их, если позволишь». Он мотнул головой, прогоняя эту мысль: подобный ответ был бы слишком серьёзным для их почти ненавязчивого общения. Мужчина развернулся лицом в комнату и с преувеличенной внимательностью принялся разглядывать стену. — А у тебя их прям много, м? — сказал до того наигранно небрежно, что сам себе не поверил. Зелёные леса зашелестели сомнением, которое не поймали глаза, смотревшие в другую сторону. Настоящая болезнь, подминавшая под себя его жизнь последние тридцать лет, именно сейчас, казалось, отступала: он с детства, пустого, неяркого, был одержим жаждой внимания — родителей ли, друзей, возлюбленных или одноклассников — не важно, а теперь то впервые не нужно было просить. Друг и так был весь — сплошное внимание, один большой интерес, был целиком для него. Потому, наверное, ему не хотелось выяснять, где именно и с кем второй находился, когда исчезал, что делал, что обсуждал. Личное пространство близкого его не касалось, хотя наверняка было бы уничтожено по первой же просьбе. Будто, потребуй Антон большего, Арсений вывернется наизнанку и оголит душу. Ему хватало одного понимания этой готовности, чтобы не раздевать до костей постороннего, впервые ничего не требовать. Того, что мужчина просто пребывал рядом, было достаточно. Наверное, в клинической истории его не диагностированного недуга это можно было бы назвать ремиссией: его больше не ломало по сгибу собственных загонов и комплексов, он перестал зависеть от умения чудика разбавлять тишину, потому что и в молчании с тем было комфортно. Потому что длительные паузы между ними не казались вымученными, оба как бы оставляли место в диалоге, чтобы покопаться в мыслях и подумать о чём-то своём. Само знание, что парня всегда выслушают без осуждения, нивелировало необходимость выговаривать себя всего. Доступность исцеляющих объятий спасала лучше, чем они сами. Антон теперь не умолял друга пребывать на расстоянии протянутой ладони, потому что тот стал единственным, кто добровольно не уходил. К тому же, второго не требовалось держать в поле зрения, чтобы тот постоянно был поблизости, даже когда исчезал: незримым теплом самого факта своего наличия в жизни мужчина составлял компанию, когда молодой человек пребывал наедине с работой или с другими людьми. Тот не ждал предложения остаться на ужин или ночь, а молча оставался, потому что хотел и мог. Оба нуждались друг в друге в равной степени, и первичная болезненность этой связи переставала со временем быть такой нездоровой, как в самом вначале общения: они жили бок о бок, не как созависимые, но, пожалуй, как женатая долгие годы пара, которая привыкла к теплу, а не хваталась за него, будто за глоток воздуха. Он почувствовал, что Арсений сказал совсем не то, что собирался, поэтому ответил сразу на вопрос, застывший на красивом профиле: — Если угодно, все — твои, но тогда требую взаимности. Насколько я знаю, «в болезни и здравии» работает в обе стороны, — Антон наклонял голову до тех пор, пока она не улеглась на выступ плеча. «Почему ты боишься говорить прямо то, что хочется? Кого думаешь спугнуть лишней откровенностью? Меня, что ли? Всё и так видно по языку тела, просмотр «Обмани меня» был со всех сторон удачной идеей, какой смысл прятаться?» Физик еле заметно дрогнул и от слов, и от жеста. Он не переставал поражаться тому, как чутко парень его воспринимал, как обнимал, не спрашивая, заметив тень грусти на лице, которую не было возможности скрыть, как читал каждый вздох лучше, чем когда-либо делал тот, другой, с которым они были вместе далеко не один год. Всё замечал и делал верные выводы, не уточняя, не пытаясь залезть в душу и будто вовсе не испытывая желания это делать. Тот не требовал внимания, которым мужчина пытался окутать, лишь благодарно принимал. Удивляло ощущение, что этот, чужой, Антон нуждался именно в нём самом: не в попытках разбавить шум в голове монологами, не в физическом взаимодействии, не в факте участия как такового, а во всём прочем, что он мог дать. Если возлюбленному, который сейчас покоился в земле, требовался рядом хоть кто-то, то этому нужен был конкретно Арсений в любом проявлении. Его пьянило чувство их взаимной нужности: они не были ни в чём виноваты друг перед другом, не были что-то должны, чем-то обязаны. Это новое, здоровое чувство привязанности выскребало под рёбрами обратный отсчёт до расставания. Да, они с коллегой искали пути обхода неизбежного, накидывали варианты, но понимали, что оттягивать до старости не получится. Возможно, дело было не проклятом постановлении. Нельзя же прожить в другом мире остаток жизни даже при большом желании, так что Арсений старался напитаться уютом и спокойствием парня на годы вперёд. Уверенность Антона в нём была такой непоколебимой, что он сам думал, что со всем справится; тот каждым взглядом будто говорил: «верь в мою веру в тебя» — и мужчина верил. — Договорились, — выдохнул после паузы, укладывая свою голову поверх чужой. Мягкие кудри приятно щекотали щёку. «Давай просто постоим вот так, в комфорте и тишине, ладно? Мне нужно отвлечься. Мы с Серёгой потратили больше двух недель, но так и не сдвинулись с мёртвой точки». — Ты в порядке? — сигарета была отправлена на корм рыбкам внизу. Парень не спешил менять позу и закрывать окно. — Да, в полном. — Лучше не отвечай, только не ври, — ни на градус не снизив теплоту голоса, цокнул он. Второй немного сдвинулся, уткнулся носом в его макушку, потом еле слышно вдохнул запах шампуня и выдохнул фразу: — Я буду в порядке, когда пойму, как мы с тобой ломаем сразу две точные науки. И когда ты нальёшь мне что-нибудь сухое и белое в тот утончённый бокал, который вчера купили, — не успел молодой человек ожить и хотя бы мысленно направиться в сторону кухни, как раздался звонок в дверь. — Мы ждём доставку? — неуверенно поинтересовался Арсений. Тому в ответ отрицательно покачали головой. — Мы ждём Серого или Оксану в гости? — и снова получил беззвучное «нет». Они стояли, замерев, и в каком-то алогичном страхе копались друг у друга в глазах. Писк повторился ещё несколько раз, передавая требовательность нежданного посетителя. Нужно было перестать вести себя, как дураки, открыть, однако оба не двигались с места, как затаившиеся животные. Послышался стук по металлу двери — кто-то по другую сторону потерял терпение. Антон заставил себя сделать пару шагов по комнате, затем, не оглядываясь, подцепил острый локоть: вместе, как и договаривались. Не включать свет в коридоре — сразу открыть, чтоб поскорее доказать самому себе, что страх не имел оснований. Просто они — два интроверта, застигнутые врасплох посторонним вмешательством в идиллию. Конечно, ключи не с первой попытки попали в замок, конечно, парень забыл, на сколько оборотов закрывал в прошлый раз. Из приоткрытой двери в квартиру полился яркий свет с лестничной клетки, в котором показалась красивая молодая женщина, чьё вызывающе накрашенное лицо было искажено гримасой возмущения. Арсению не нужно было её знать, чтоб по удивлению второго понять, кто пришёл. — Антош, ты пустишь меня в квартиру или оставишь ждать на пороге еще сотню лет? — приторность прозвучавшего голоса вызывала тошноту в обоих. — Зачем ты приехала, Ир?