Слушай, касайся, вдыхай

Дверь в кабинет распахнулась с такой силой, что чуть не сорвалась с петель. Арсений влетел в помещение и, преодолев расстояние от порога до стола за пару шагов, упал на колени, закрыл лицо руками: — Дай выпить, — только и смог выговорить, захлёбываясь в немых рыданиях и растекаясь по полу безвольной лужей. Армянин ждал от друга объяснений, но тот не успокаивался, так что, не размениваясь на стаканы, всё же протянул виски. Не с первого раза попав трясшейся в руке бутылкой в рот, мужчина присосался к спасительной жидкости и пил, пока мог выносить жжение на искусанных до крови губах. На губах, которые ещё десять минут назад Антон целовал. Он дёрнулся от воспоминания, взвыл и снова приложился к алкоголю. — Скажи хоть что-то вразумительное или отдай бухло, — проворчал Серёжа, Арсений лишь двинул плечами. — Ты путаешь меня с Антоном, я не понимаю тебя по жестам. Говори словами через рот, — злиться на чужую очевидную истерику было сложно, но мужчина справлялся. Он никогда не видел коллегу таким, даже после похорон, и представить не решался, что ж настолько катастрофическое могло произойти. Влив в себя треть бутылки, толком не глотая, физик наконец перестал отпускать слёзы и теперь только трясся. — Мужик, что случилось? — друг подошёл ближе, чтобы коснуться его плеча. — Мне страшно на тебя смотреть, ей богу! — Он меня поцеловал, — по слогам выдавил из лёгких Арсений, обнял колени, затем закрыл глаза, потому что комната не переставала вертеться, будто он сидел на карусели. Чёрная бровь загнулась в знак вопроса, все остальное тело другого физика опустилось на пол тоже. Разговор явно предстоял подробный, ему придётся подключить всю эмпатию, чтоб не позволить другу спиться, и скепсис, чтоб уж тем более не спиться за компанию. — И почему ты здесь, а не с ним? — выдержав паузу, как бы намекавшую на необходимость развить мысль, всё же спросил Серёжа. Голубые глаза впились ему в лицо, одновременно матеря и умоляя о чём-то. — Словами, Арсюх. Со мной бессмысленно моргать морзянкой, — помахал мозолистой ладонью, привлекая внимание. Ночной гость оставался молчалив. Изредка сглатывал ком, позволяя тому драть до крови горло, теснее сжимал колени. В его представлении он сказал достаточно, чтоб быть воспринятым. Друг столько раз выслушивал монологи о делах сердечных, что должен был понять причины истерики, но отчего-то не понимал. Почему нельзя было рассказать Антону про него же? Парень точно бы всё прочитал по одному взгляду, сделал правильные выводы, обязательно понял бы, но посмотреть тому сейчас в глаза было бы до невыносимого стыдно. — Разве это не то, чего ты хотел? — задумчиво произнёс армянин, уже не надеясь на ответ, потом поднялся за стаканом для себя. Видимо, сопьются они всё же на пару, не бросать же. — Я, — мужчина откашлялся, чтобы выпустить из груди царапающее чувство и переформатировть в слова, — не смог. — Ты не ответил ему?! — Серёжа вскрикнул, настолько позволял флегматичный темперамент, и чуть не выронил бутылку, из которой наливал себе антисептик для душевных ран. Легче от алкоголя не становилось ещё с молодости, но привычка осталась. Получив неуверенный кивок, запутался окончательно. — Да или нет, а? Словами! — Ответил. А потом сбежал, — пальцы скользнули по точёному лицу и с силой сжали переносицу. — Сам будешь говорить, почему сбежал, или мне клещами из тебя фразы вытаскивать? Такой диалог был просто невыносим для его и так титанического терпения. Он за долгие годы уже привык, что его лучший друг был идиотом, но обычно всю свою придурь тот выговаривал так подробно, что было не заткнуть. А допрашивать, как делал чужой парень, учёный не умел — раньше не было необходимости учиться. — Я не могу, — второй продолжал говорить по слогам, пока завязывал позу в морской узел. Зачем явился, если беседовать нормально не планировал — не ясно. — Что ты не можешь? — огрызнулся мужчина. Видимо, откровенность всё ж придётся вытягивать силой. — Ничего не могу, — Арсений опустился на паркет, как на кровать, тот приятно холодил открытые участки кожи. — Это измена. — Ты в своём уме?! — взревел друг, еле сдерживая порыв с силой тряхнуть безвольную тряпку за плечи. — Кому ты изменяешь по-твоему? Бывшему мужу, который без малого полгода в земле гниёт? — его лицо выразило отвращение к формулировке, остальная голова утвердительно качнулась. — Я, конечно, не знаток, но уверен, что ему уже всё равно. «Завидую». Мужчина прижал к груди колени, пытаясь защититься от словесной атаки. «Сюда бы длинные руки Антона, он бы точно закрыл собой…». С губ сорвался беспомощный скулёж. Сердце сжималось от созерцания такой детской беззащитности, но Серёжа не поддавался желанию утешить. Успокаивает пусть другой, а к нему влюблённый кретин пришёл, чтоб вправили мозги. Этим и занялся: — Это всё? Ты так убиваешься потому, что позволил себе втюриться снова? — А снова ли? — океаны его глаз высохли, оставив на месте слёз концентрированную боль, которую по-прежнему не воспринимали в должной мере. — Если я правильно тебя сейчас понял, ты ещё больший дурак, чем кажешься. Сам же мне с пеной у рта доказывал, что твой Антон — иной, — при всей любви к другу не удавалось сделать тон голоса мягче. Его откровенно раздражало, что Арсений не мог разобраться с собой и, вместо попыток, только глубже себя закапывал. «Не называй его моим, он не вещь». Прошлое воспоминание подвинулось, уступив место образу Иры. Губы скривились от отвращения сначала к ней, потом к себе: — Доказывал, да. Может, потому что сам хочу в это верить, — вроде бы, как-то так в своё время парень сказал, когда доказывал ему, что он не был настоящим. — Арсюх, скажи мне, а какая разница? Зачем в этом рыться? — В каком смысле? — голова вдруг поднялась из пропасти обречённости, чтобы прощупать хорошенько чужую мысль. — Знаешь, я не силён в делах романтики, советчик из меня сомнительный, но даже своим не верящим в чувства взглядом я вижу, как сильно ты привязан. Ты говоришь о парнишке почти постоянно, пересказываешь мне каждый его жест, будто это самое ценное сокровище. И я не уверен, что важно, есть ли под твоими эмоциями старая привязанность к нашему общему покойному знакомому, если этот, другой, делает тебя наконец живым, — раскладывать по полочкам постороннюю душу почему-то всегда было легче, чем раскапывать собственную. Особенно, когда в руках находился такой отменный виски. — Это нечестно по отношению к нему, — согнутая втрое фигура покачнулась. «Антон слишком добр, чтоб поступать с ним так, чтоб играть с его чувствами в угоду себе, иначе чем я лучше той же Иры? — Арсений грустно усмехнулся. — Забавно, как незаметно она стала мерилом человеческой подлости. Моей собственной подлости». — Почему? Он сам к тебе тянется, ты не заставляешь. И я точно могу тебя заверить, что со стороны есть стойкое ощущение, что любишь ты именно его. — Ты не можешь залезть мне в душу, — «Хотя спасибо, что вообще пытаешься». — Да ты и сам не можешь. При том, что ты — ходячая энциклопедия и разбираешься почти во всём, в себе ты разобраться не способен. Затем и приходишь ко мне, я не прав? — Прав, — отлично, теперь физик чувствовал вину ещё и за использование второй родной души. — Так вот. Теперь скажи мне, что ты видишь в нём только отражение потерянного любимого человека. Скажи мне, что не трясёшься над его чувствами, что не сдуваешь с его длиннющего тела пылинки. Напомнить, как тебя перекашивало, когда он упорно не хотел звать тебя по имени? Как по-наркомански ты проглатывал тонны книженций по психологии, чтоб его вытаскивать? Попробуй убедить меня, что он дорог тебе только как тень другой версии себя. Правда, попробуй, а я тебе ни в жизнь не поверю, братец, — армянин вдруг дёрнул его за ворот футболки и заставил сесть. — Это тебя не красит, но ты и в половину не заботился о моём покойном друге так, как ты заботишься о закомплексованном невротике из другого мира. Так что давай, соври мне! Слова били по лицу, оставляя красные отметины, а чужие живые глаза были полны такой злобы, что внутри всё сжималось. Шепотом, стараясь не распалить Серёгу ещё больше, мужчина заговорил: — Ты хочешь от меня слишком много. Я слабый человек, который притворяется сильным. И вся моя воля падает к его ногам, стоит ему заглянуть внутрь меня, стоит только позвать этим проклятым «Арс». Чёрт, да я от этого «Арс» распадаюсь на атомы, сталкиваюсь сам с собой, как в адронном коллайдере… — Вот собирай сейчас свою тёмную материю, — подхватил второй учёный метафору, — наматывай сопли на кулак и беги обратно. Кайся, что ты придурок. Целуй, пока парень тебя не простит, или как там у вас, голубей, принято извиняться. — Ты правда думаешь, что это всё по-настоящему? — робко уточнил он. — Вы сломали нам эксперимент к хренам тем, что касаетесь друг друга, когда это научно невозможно. Не знаю, какие ещё доказательства тебе, тупая голова, нужны, — друг отпустил его грудки и вернул в мозолистую ладонь стакан. Фарфоровое лицо с каждой минутой обретало более живой оттенок, Арсений впитывал сказанное, прокручивая раз за разом на языке ядовитую правоту. Коллега резко отставил выпивку и поднялся, с ужасом оглядывая собеседника. Он интуитивно напрягся следом: — Что? — Гетеросексуальный парень полез к тебе сам, ты его оттолкнул и свалил? И сидишь со мной, — тот сверился с прибором на стене, — жалеешь себя уже четвёртый час, оставив его наедине со своими мыслями? — Да… — осторожно протянул, тоже поднимаясь на всякий случай. — Ты не подумал, что у него сейчас внутри происходит, раз ты, весь из себя ходячий самоконтроль, устроил такую сцену? Он там точно не наделает глупостей? Ещё одного точно хоронить не придётся? — Твою мать! Физик сорвался с места и, спотыкаясь о бумаги, выскочил из кабинета, выжимал из мышц все соки, лишь бы скорее добежать до лаборатории в соседнем здании. Мудрость друга он будет чествовать потом, когда успеет к Антону. «Я снова думаю только о себе. Идиот, идиот, идиот! За сколько же всего мне нужно попросить у тебя прощения…».