Сводничество

Всё началось, когда кончалось лето. — Интересно, Рин когда-нибудь обратит на меня внимание? — грустно бормочет Обито, лёжа на спине. Какаши на боку, лицом к нему, поднимает взгляд кверху. Учиха просветлённо улыбается и поворачивает голову к нему: — Прости. Это неважно. Это чертовски, блять, важно, — тоскливо резюмирует Какаши. Ему примерно понятна эта тяга к эфемерно недостижимому, но менее неприятно не становится. На душе скребут кошки, и Какаши хочется уйти, но вот проблема: это его дом и его диван. Обито поворачивается к нему, складывая руки на груди. Простыня сползает по боку, тощему, но не такому костлявому, как у Какаши. Он не знает, что сказать так, чтобы звучать убедительно. Как всегда, общее испорченное настроение даёт о себе знать. Какаши не хочется игнорировать Рин, никогда не хочется. Она вообще ни в чём не виновата. От неё часто пахнет рисом, когда она приходит после ночных подработок в чайном доме. Обито обожает этот запах. Какаши ещё чувствует, что так впитывается в волосы запах, отражённый от плитки. Её влюблённость в Какаши когда-нибудь пройдёт. А Обито, Хатаке знает лучше всех, простой как грабли и прямой как рельсы. Угрюмость и занудство надоедают, хотя и создаётся впечатление, что Учиха всё мимо ушей пропускает. — Чего ты надулся? — интересуется тем временем Обито. — Уходи, — холодно цедит Какаши, отворачиваясь к окну. — Чего ты сюда вообще припёрся. — Ну, — скомканно подбирает слова Учиха, — ты вроде сам пригласил. — Один раз, — раздражённо цедит Хатаке в подушку. — Какаши, чёрт бы тебя побрал, — даже ругаясь, Обито никогда не зовёт его по фамилии. Не желая того тысячу раз, Какаши понимает, что автоматически ставит его на особое место в своей голове. Обито пихает его коленом, а затем сильнее, привлекая внимание и не намереваясь сбить на пол. — Я же извинился! Боже, видела бы тебя Рин! — звук глохнет; Обито закрывает лицо в ладонях и стонет. Он отворачивается к спинке дивана, и они так и лежат, пока Учиха не засыпает. Он всегда быстро отрубается. Услышав сопение, Какаши поворачивается к нему лицом и утыкается носом между лопаток. Нос и губы щекочет пушок. — Какаши, всё в порядке? Сакура водит рукой у него перед лицом, а затем садится на подлокотник его кресла. Он много раз моргает, смотря на неё с каждой секундой всё более осмысленно. — Вспомнил кое-что, — улыбается он, задумываясь. Раньше такими аттракционами развлекал его левый глаз, но сейчас не было уже ни шарингана, ни самого Обито с его желанием поиздеваться (поиздеваться ли?) в ночных рандеву с гендзюцу. — Прости, прослушал тебя. Каждое воспоминание, связанное с умершим другом, полнилось страданием и непонятного рода счастьем от того, что он продолжал являться. А теперь… внутри всё опустело. Сакура шутливо закатила глаза. — Я спросила, — медленно повторила она, выждав паузу (он действительно не услышал её), — знаешь ли ты, что мы были поочерёдно в тебя влюблены? — Кто? — нахмурился Какаши. Сакура прыснула. — Мы! — Кто — мы? — Я, — уточнила она, — Саске и Наруто. Это была любовь на грани ненависти! Сакура рассмеялась, находя сообщённую информацию невероятно забавной. Какаши свёл к переносице брови, не видя, где пересекаются её воспоминания (невозможно, будто они были правдой) и комедийная составляющая. — Всё произошло, кажется, в августе. Точно, я помню, что кончалось лето. Она смотрит в окно резиденции, вспоминая. Такую чистую, не омрачённую ничем радость на её лице Хатаке видит впервые со дня окончания войны, когда они нашли Наруто и Саске живыми. — Клянусь, — она снова разговаривает с ним, — не понимаю, как можно было быть такими одержимыми друг другом, да ещё и учителя в это затянуть. Ты, наверное, ничего и не помнишь в таких подробностях. Одержимость, которая возвела в абсолют Рин в сердце и голове Обито. Одержимость, которая толкала Наруто вслед за Саске. — Даже завидую, — вдруг добавляет Сакура, и её лицо вмиг грустнеет, не теряя улыбки. Она отвечает на его и, конечно же, на свои мысли вслух, очень чётко читая его. — Я провёл с глазами Обито не так много времени, — бормочет Какаши немного раздосадованно, — но могу предположить, что он в своей одержимости гнался за утопичным образом, а не за человеком. У Сакуры дёргается бровь. Какаши не отводит взгляда, подтверждая высказанную жестокость. — А Наруто? Какаши прикидывает варианты. — Не знаю, позволит ли Саске ему разобраться во всём. В том, как реально обстоят дела. Внезапно Сакура кладёт ладонь ему на щёку и гладит по скуле большим пальцем. — Прости, если расстроила, — бормочет она, быстро убирая руку, чтобы он из вежливости не оттолкнул её первым. — Когда мы сражались, Обито не показался мне плохим. — Он никогда, — Какаши вдруг проглатывает окончание, — и не был плохим. — Я же извинилась! — вдруг громко говорит Сакура, приближая своё лицо к его. — Хватит дуться! Пойдём лучше поедим. Какаши усмехается и принимает её руку, с недюжей силой поднимающей его из кресла на ноги. Сегодня Сакура странно себя ведёт, и он чувствует себя не в своей тарелке. Внезапно и без шарингана Обито в подобных разговорах всплывают неприятные воспоминания. — Расскажи, что тебя беспокоит, — аккуратно просит Какаши, когда они выходят из резиденции плечом к плечу. Сакура морщится и давит ту же расстроенную улыбку. — Ты первый, — бормочет она голосом, будто вот-вот заплачет.