Пять секунд

Тени от бутылок, тени на стенах, тени на руках, тенитенитени ползут к глазницам, закрывая пьяный взор грязной пеленой. Тени хотят пробраться в череп, мозг разъесть, но медлят. Им пока что мало места, им пока что нужно больше безумия в искалеченных мыслях. Тени не уходят сами — их надо заставлять. С этим мог помочь Федя, но Феди нет, Фёдор сейчас со своей любимой невестой, как-будто он её целует мягко перед каждым концертом. Как-будто её ебёт так, что соседи по трубам стучат. Как-будто только ей обещал, что не бросит никогда, что вот у них все точно до конца и умрут они в один, блять, день. Фёдор теперь не помогает. Значит, действуем старым способом. Таблетка на язык — мир плывёт. Всё плывет ярчайшей радугой, не оставляя места теням. Трезвость приходит с болью. Она, раньше бывшая совсем маленькой искоркой, теперь разгорелась до личной инквизиции. Она теперь сжигала все внутренности, оставляя голые нервы и голые воспоминания. | Очередной концерт, очередная гримерка, очередные слезы. Все уже привыкли к тому, как Андрея разъебывает на Витаминках. Настолько привыкли, что уже даже не пытались помочь. Кроме, конечно, него. Очередные слезы, очередные объятия. Он сам наверняка хотел оказаться в другом месте, где-нибудь в эпицентре фанатского обожания и энергии. Но он почему-то оставался в гримерке, аккуратно прижимая к себе плачушего Андрея. | От этих кострищ боли внутри разрасталась пустота. Пустота почему-то продолжала ноюще болеть. А ещё, кажется, теням теперь хватало места. Чем больше разгорался огонь, чем больше становилось пустоты, тем страшнее было. Страшнее — потерять контроль, попасть во власть блядской нечести. Проснуться утром, и понять — все, нет тебя, выгорел окончательно, оставив только кучку пепла; и на сцене скачешь — не ты; и под поцелуи подставляешься — не ты; и шрамы оставляешь на предплечьях — не ты, хотя предплечья — твои. Ещё страшней было, пожалуй, ощущать не-себя урывками. Когда вот пришёл на вписку вроде ты, видишь все вроде ты, и слова льются твоим пьяным голосом. Но вот словно кто-то написал весь монолог на бумажке, и ты лишь умело повторяешь. Даже если не хочешь повторять, — хочешь кричать, вывернуть себя наизнанку, молить о прощении, — но повторяешь. | Они сидели спокойно в андреевой квартире. Все, казалось бы, было хорошо. Фёдор был в этом уверен. Да и у Андрея не было причин сомневаться. Но у него вдруг такая обида, совсем детская на вкус, и из-за какой-то мелочи, он даже и не вспомнит завтра. И слово за словом идёт, и Андрей вдруг думает, что это и не он говорит. Но остановится не может. Слово за словом, Фёдор — всегда рассудительный и спокойный Фёдор — делает все больней, чуть ли не кричит. Андрею надоело, у него внутри слишком горячо, и он заставляет себя остановится. Смотрит лишь потеряно и несчастно, как младенец, не понимающий, почему мать на его капризы отвечает руганью. А Фёдор же не остановить — он с каждым разом все острее, и дрова подкидывает в костёр чужих страданий. Уходит в итоге, громко хлопнув дверью. У Андрея внутри — пустота вселеннская. И хочется закинуться сразу всей пачкой витаминок, лишь бы забыть все и снова увидеть врата в Изумрудный город. Но он после последнего чуть-не-передоза обещал Феде, что все выкинет и завяжет. Андрей правда избавился от всех запасов наркоты, что у него были. Теперь, вот, жалел. Искать где-нибудь дозу сил не было. А меж тем противные тени подползают все ближе. Пускать их не хочется. Значит — лезвие в руки, лезвие по рукам, по рукам красное зарево. | «Забирай все, оставь только себя, пожалуйста» — написал он в пьяной дрёме, увидев в телеге после очередной ссоры: «Клянусь, блять, это наш последний тур». Может быть, после этого не стоило признаваться, что Фёдор для него — и есть все. Потому что Фёдор забрал. Забрал тёплые вечера на кухне, быстрые поцелуи в переулках, объятья перед выходом на сцену и нежное «дурачок». Забрал иллюзию спокойства и нужности. Словно важную часть «я» вырвал, и теперь не поймёшь, действительно ли это ты — или голодные тени вырвались совсем, захватив тело, а тебе осталось лишь со стороны смотреть? Зато Фёдор оставил сигареты. Нет, правда. Просто во время их последней — действительно последней — ссоры забыл забрать. Пачка винстона так и осталась лежать на кухонном столе до следующего утра-вечера, пока не была обнаружена Андреем. Обнаружена и беспощадно выкурена Андреем, которому ощущение реальности давали только горький привкус табака и боль от затушенных окурков. Все вокруг было словно ненастоящим — солнце какое-то слишком солнечное, игрушечное; след от этого солнца на полу — словно на красивом фото в инсте, а не на полу прокуренной кухни. И все это — и солнце, и след, и дешевая бутылка пива, и сам Андрей — искусственное. А сигареты точно настоящие — терпкий вкус на языке чувствуется отлично, и проженная на предплечьях кожа болит прямо как раньше. Хотя, думается Андрею, выкурившему всю пачку, раз он сам ненастоящий, то и вкус, и боль, которые он чувствует, тоже ненастоящие. Тогда что получается, сигареты оказались подделкой? Или это он оказался реальным? Все было слишком запутанным. Впрочем, интерес к раздумьям пропал очень скоро — когда вспомнил об упаковочке разноцветных витаминок, с которыми точно не будет дела до философских дилемм.

_________

От красоты до пепла шаг и он его сделал, кладя свою гниль на алтарь творчества. А здесь черви кожу разъедают, здесь осколки зеркал вены вскрывают, все бесы здесь. «Хуйню творишь, Андрюш», — говорил ему Федя перед уходом, но он не понимает, Андрюша искусство творит. Искусство — хуйня. Андрюша ради искусства абсент вином запивает, а после пытается успеть хотя бы несколько строчек записать. Андрюша во славу эстетики звезду во лбу переворачивает и ребра из груди вырывает. Андрюша для зрителей демонов своих на вечеринку собирает и они вместе переносят всю пустоту его на бумагу и Андрюше правда кажется, что теперь пустота полна. Фёдор Андрюшу слушал и у него внутри все содрагалось.

_________

В общем, забрал Фёдор все, включая себя. И никто из них вроде не говорил о расставании, но обоим просто было понятно — все, кончен бал, завяли розы. Просто в один момент Фёдор заблокировал его везде и во всех соцсетях отписался. Просто пришел через несколько дней после ссоры — из-за чего вообще поссорились Андрей уже тогда не помнил — и забрал вещи. На прощанье лишь ключи от квартиры перед компьютером положил. Андрей тогда, честно говоря, был не против. Андрей тогда готов был помочь — скинуть скромные пожитки Логвинова с балкона. Как сдержался — непонятно. До этого костер лишь слабо потрескивал, медленно опаляя все внутренности. Теперь же огонь внутри заметно пытался поджарить все органы и пытался вырваться на ружу — спалить не только своего хозяина, но и каждого, кто попадется на пути. И, желательно, Фёдора. О да, особенно за его страданиями хотела посмотреть внутривенная инквизиция — понаблюдать бы, как его блядское лицо искажается в агонии, как он расцарапывал бы себе горящую кожу до бургудских мазков, как с его губ срывались бы не слова песен и не желания задеть, а крики и просьбы о прощении… Но Андрей честно пытался потушить это все. И потушил ведь. Правда абсентом вперемешку со скоростями, но какая разница, если никто больше не приедет в бар, не отвезет домой, не согласится остаться на ночь и не прошепчет куда-то в волосы тихое дурачок ты мой?

_________

На само деле, он даже и не понял, когда тени поселились в его пустоте. Это было так изящно незаметно, что даже восхищало. Тело его никто не захватывал, и по сцене скакал все ещё он. Правда, приятного в личных бесах все равно было мало. Пустота, до этого лишь скулящая от боли, теперь была громче стадиона, даже если шептала. О, а шептала она много. Стоит погрузиться в одиночество, и слышен её мерзкий голосок. Она не забирала контроль, но Андрей был уверен, что ещё немного, — и заберет. Он отсрочивает это, как может, а Пустота лишь громыхает насмешливо и пугает его, как древние Боги запугивали смертных. Андрей пытался выжечь Пустоту, но боялсябоялсябоялся её до соли на губах. А Пустота все чувствует, и страх этот лишь её раззадоривает.

_________

Однажды Федя — другой, который исключительно друг, к которому нет такой Сильной привязанности — сказал, что Андрей слишком старается загасить себя. Хотелось ответить — прокричать — что поздно, гасить уже нечего, все внутри пепел. Но Андрей согласился. Андрею стоило бы светить, быть творцом, маяком средь темных скал. А Андрей теперь мог только иссушать, и искусство теперь у него получалось гнилое. Теперь — с момента их разъеденения. Кажется, почти год прошёл. Хотя, Андрей и раньше сомневался в правильности своего восприятия, а уж сейчас точно не стал бы себе доверять.

_________

У Андрея внутри от Пустоты отвратительно очень. Он пытается её заглушить, но Пустота сама заглушает его. Не заполнит ни бутылка, ни девчонки, как говорится. Пустота продолжает что-то нашептывать, призывать, заставлять поддаться ей. Андрей не понимает, к чему уговоры — он уверен, что Пустота сама может забрать его. От понимания своего бессилия почему то спокойней. Зачем переживать о чем-то, чего ты не можешь изменить? Да и кто сказал, что быть поглощенным — так уж плохо?.. Но Андрей пустоту свою все равно терпеть не может, боится, а пустота вроде и не боится ничего, насмехается. Андрей пустоту ненавидит, но она так привлекает, поддайся ей — и нет проблем, и Андрею сопротивляться надоело, Андрею в целом все надоело и всему надоел Андрей, и он поддаётся. Пустота хихикает гадко, поглощает почти до конца, оставляя лишь кроху сознания, а потом трясётся в панике, когда кроха в руки револьвер берет.

_________

Ветер по волосам струится, как когда-то родные руки. В глаза бьёт красный закат — небо захлебывается в своей крови, как Андрей когда-то захлебывался своим любимым Фёдором. Теперь от прежней любви — пепел больной привязанности. И злость. На себя, на Фёдора, на весь блядские мир. И от этого было плохоплохоплохо. И от Пустоты тоже было плохо-плохо. И от ярких всплохов безразличия, и от отсутствия заботливой музы, и от себя самого было отвратительно. Ветер по волосам летит, как летело лезвие по тонкому запястью, прямо через розы, после очередного взаимного иди на хуй Сердце стучит громко, перекрывая крики Пустоты. Андрей улыбается украдкой — наконец нашёл способ эту суку победить. Хотя самому боятся не хотелось.

один

Вдох-выдох, успокаивает трясущиеся руки. Перед глазами проносится ласковое лицо Фёдора в утреннем свете.

два

Фёдор каждый раз, когда они ночевали в одной квартире, просыпался раньше и готовил завтрак. Будил, целовал нежно. По особо пьяным и счастливым вечерам — клятвы давал, что они как Бонни и Клайд будут. Андрей не отставал и обещал, что умрут по классике — в один день.

три

Обещания, конечно, никто не выполнил. У Фёдора теперь прекрасная жена, сольные концерты и вообще, Андрюш, не маленький, учись жить один. Андрюша учился, правда учился, но скоро плоды этого ученья поймёт лишь безучастный асфальт.

четыре

Нахуй Фёдора. Нахуй воспоминания. Нахуй всех. Он слишком устал, он слишком отдал себя миру. Ему пора отдохнуть.

пять