СТРЕЛА ГРИФОНА II. Интерференция

      Ожидание было тягостным для Вакариана, каким-то тягучим, но в то же время бурлящим внутри, словно подогреваемый на огне кисиус. А Гаррус ненавидел это турианское блюдо.              Мысли были столь же тягостными и удручающими. То, что произошло на «Нормандии» в их отсутствие, конечно, было не столь неожиданно, поскольку на фрегате постоянно происходило что-то такое, но все же даже предсказуемость самых трагичных событий не умоляла внутренних возмущения и негодования от них.              Слава духам, никто не пострадал. Точнее – и Вакариан укорил себя за эту неправильную мысль – члены экипажа-то пострадали, а криптыша было очень, очень жаль – но под словом «никто» Вакариан в мыслях имел в виду тех, чья смерть была бы для него в сто крат ужаснее. Например, Шепард. Криз. Вега или Лиара или еще кто-то, кого он уже мысленно относил к такому забытому, но приятному понятию как семья. И еще, было бы ужасно, если б зацепило Блэр. Пока Гаррус не знал, как к ней относиться, но она ему нравилась, и то, что случилось на главной батарее в том пьяном дурацком угаре, было воистину неожиданным, но крайне приятным.              Рядом раздался тяжелый выдох Картер. Она сидела на специальной скамье, вырубленной кроганами для гостей, что поменьше размерами, и тоже молчала, погруженная в невеселые мысли. Сидела она в позе, до мозолей в глазах знакомой: склонившись вперед, опершись локтями о колени, уткнув подбородок в сложенные вместе руки. Так часто сидел сам Шепард, и Вакариан не знал, то ли это для людей очень удобная поза для сидения, то ли Картер, сама того не ведая, копирует жесты и позы своего партнера, как и Криз, заразившись некогда словом «хаск». Это общая черта для человеческих пар? Или это просто случайность?              Гаррус понимал, что это его вообще не должно волновать. Убеждал себя, что это скорее чистое любопытство. Но в то же время понимал, что обманывать себя – дело десятое. Те картинки, которые он как-то подсмотрел в Экстранете, не только интимного характера, демонстрирующие некоторые позы для… ну в общем, не только такого характера, но и картинки счастливых межрасовых пар, всплывали в памяти, он даже пару историй таких прочитал.              Для галактики межрасовые союзы давно перестали быть чем-то новым, особенно после Луча и изоляции, когда Солнечную систему наводнили представители всех возможных рас, застрявших в системе из-за поломки ретранслятора. Люди были вынуждены их принять, а «пришельцы», как когда-то называли люди другие расы, были вынуждены сосуществовать с людьми в новых условиях. Потом это слово официально запретили в прессе, и к тому времени, как Вакариан и остальные заложники «Нормандии» на Эринле вернулись, «пришельцы» обрели новый статус – «ньюкомеры», что, по мнению властей, было приличнее, вежливее и понятнее, чем даже «беженцы».              В этом новом, общем мире межрасовые союзы даже легализовали. Но вместе с тем это нигде не поощрялось, ни у самих людей, ни у турианцев.              У первых прошло еще слишком мало времени с тех пор, как люди вообще поняли, что не одни во вселенной, хотя само по себе это утверждение отдавало глупостью и дурно пахнущим эго. Для людей сорок лет, чтобы принять эту данность, оказалось слишком малым сроком.              Для турианцев же межрасовые союзы не были чем-то из ряда вон выходящим, но считалось, что такие союзы не идут на пользу традициям и гражданству, а сейчас еще и самому виду, поскольку много турианских семей погибло после войны со Жнецами. Плодиться как кроганы они не умели, но здоровое пополнение нации тоже ставилось в приоритет.               Все же Иерархия не запрещала ничего подобного, так что Гаррус не испытывал бы в этом плане никаких неудобств со стороны своего народа, но вот у людей… Как он все это вычитал в одной из статей, у людей все было куда серьезнее. Они медленнее шли к таким переменам, им требовалось много времени, даже столетий, чтобы новые формы существования не вызывали осуждения. Когда-то даже однополые отношения у людей наказывались и осуждались. Потом люди приняли это, и сейчас никто ничего не сказал бы, даже если бы Шепард завел себе… хм, как там было в статье? «Гарем»?              Такой же путь пройдут и межрасовые союзы, но к этому еще предстояло идти, и Гаррус не был уверен, как это воспринимает Блэр… Вернее, он вообще ничего о ней не знал, тогда, духи, откуда такая спешка в мыслях? Обычно ему это было несвойственно, но, с тех пор как война закончилась, Гаррус откровенно устал быть один. Даже Шепард не мог заполнить этой пустоты…              — Вакариан? – вдруг донеслось до него нетерпеливое. – Ты что, спишь стоя?              — Эм… — встрепенулся он от своих мыслей, действительно, начиная дремать стоя. – Прости, Картер, я задумался.              — Я уж поняла, — усмехнулась она. – Потому что я задала тебе вопрос дважды, а ты даже не отреагировал.              — Неужели, хм, — озадачился он. – Теперь я тебя слушаю.              — Я спросила, не говорил ли тебе что-нибудь Шепард, когда прибыл? — сказала она, нахмурив брови. На её лицо легло мрачное выражение. – То сообщение от Веги, о том, что случилось, совсем краткое. Вдруг Вега в чем-то ошибся? Шепард не обронил ни слова, как прибыл. Но, может, тебе сказал что-то?              — Ничего, кроме «надо закончить и убираться отсюда скорее», — хмыкнул Вакариан. – Ему не терпелось подписать-таки этот договор, так что он пролетел мимо, как чертова комета. Наберись терпения, Алекс. Уверен, закончив там с бумагами, он ответит на вопросы. Или свяжись с Аленко.              — Думаю, у Аленко и без того дел по горло, чтобы мне отчеты писать, которые писать и вовсе не должен.              — Тогда с Трейнор, она любит писать отчеты.              — Уже, — покачала она головой, а потом убрала короткие волосы, спадающие на лицо, за уши, и, сложив руки на груди, откинулась назад и уперлась спиной в стену. – Но коротко, и все то же, что сообщил Вега.              — Тогда к чему эти вопросы? – не понял Вакариан, вдруг ощутив усталость и решив все-таки воспользоваться приглашением посла Вельтра полуторачасовой давности и присесть на стул. Комната ожидания для гостей у кроганов по удобствам была не самая комфортная.              Боц уже давно устроился на полу, усевшись в углу. Схватившись за лысую голову, он молча сидел все это время. Вакариану даже было его жаль: не каждый день узнаешь, что твоя девушка, ну или партнер, или союзница… ну или как в таких случаях говорят люди? Словом, не каждый день узнаешь, что твоя девушка – религиозный фанатик и террорист, совершивший акт массового насилия и убивший членов команды, с которыми ты еще недавно болтал и отжигал шутки. Его по-братски поддерживал, ободряюще хлопая по плечу, Коплер, к которому недавно прилипла кличка «Сантьянолла» из-за какой-то нелепой ситуации на гауптвахте.              — Сама не знаю, — выдохнула, тоже устало, Картер. – Но просто узнать, что такое случилось в мою вахту, пока я тут прыгала с пыжаками и кроганами…              — Никто не мог этого предвидеть, — спокойно заверил Вакариан. – Ни ты, ни даже Шепард, ни Аленко – вообще никто, — он кивнул в сторону Боца. – Думаешь, только ты задаешься этими вопросами?              Она проследила за его жестом и согласно кивнула.              — Ты прав. Сейчас никому не сладко, но это не умаляет того факта, что я виновата.              — Как и остальные, — пожал Гаррус плечами. – К тому же, ты не просто прыгала с пыжаками. А занималась важным делом.              — Серьезно? – сыронизировала она тоном. – И каким же?              — Спасла пару кроганов. Помогла Шепарду пробить в колокол и выиграть. Ну и… все остальное, чем вам там пришлось заниматься.              Она прищурила глаза недовольно. И снизила голос:              — Шепард что-то рассказал?              — Да я и так все понял, — улыбнулся Гаррус. – Мне не нужно заглядывать за непроницаемые ширмы, чтобы понять, чем вы там занимались.              — Иди на хер, — тихо огрызнулась она по-свойски, скорчив кислое лицо. – Не я это придумала.              — Да уж, Рекс еще тот говнюк, — говорить о крогане стало вдруг приятно – отвлекало от тяжелых мыслей. – Но ты же понимаешь, что все кроганы и остальные будут думать…              — Т-ш-ш, — шикнула она, снова указав на космопехов в углу. – Шепард сказал, это должно остаться между нами.              — Я нем, как кламутус без языка, — улыбнулся Гаррус.              В этот момент ему пришла в голову мысль, что, возможно, кое-кому все же стоило рассказать о том, что происходило за ширмой. По мнению Гарруса и остальных с «Нормандии», все, что требовали кроганы, было большой шуткой. По мнению кроганов и шаманов, это был естественный, заслуженный и необходимый акт завершения всей Игры Крог'Бэнг, одновременно и награда за храбрость, и дань уважения древней традиции.              Совсем не странно и даже мудро, что кроганы никогда не афишировали для трансляции завершающий ритуал Игр: многие бы этого не поняли, но для кроганов процесс зачатия и вообще соития, особенно после генофага, был почти священным, необходимым и крайне уважаемым. Помнится, когда только генофаг был излечен, еще до Битвы за Землю, Рекс на Цитадели жаловался на очередь самок, пожелавших зачать от него потомство, и на отсутствие уже сил удовлетворить их запросы.              Даже тогда это звучало немного дико для остальных, но никто из рас, кроме кроганов и рахни, не граничили с полным вымиранием еще тогда, до Жнецов, так что можно было понять всю эту зацикленность на повышении популяции. Сейчас вроде бы даже у остатков батарианского народа есть программа поддержания популяции, поощряющая запросы на «акты повышения популяции» как финансово, так и всевозможными льготами. Гаррус даже однажды слышал, что некто иной как Явик, последний протеанин, участвовал в масштабной Галактической Программе Поддержания популяций вымирающих рас, и его семя, учитывая его подвиги, древний вымирающий вид и общую заносчивость оценивалось довольно высоко. Конечно, не всем оно биологически подходило, больше – для азари, но все же прилагались какие-то генные модификации для совместимости и прочее… Далее Гаррус уже в тему не углублялся.              Поэтому для кроганов было естественно потребовать от победителя Игр совокупиться на каком-то камне на глазах у сотни свидетелей и под песни шаманов. Более того, это считалось даже честью. В то время как у людей и прочих рас такое, в основном, было очень личным делом. Так что по приказу Рекса в виде исключения вокруг камня развернули непроницаемую кинетическую ширму, заглушающую как звуки, так и визуализацию сего процесса, пустили только шаманов с песнопениями, а через час, отведенный для «процесса», один из шаманов вышел и, потрясся палкой, громогласно провозгласил: «Бог предков был зачат!!!»              Кроганы возликовали. Рекс прокричал пару коротких речей. Шаманы бесновались в танцах, читая заклинания и благословляя будущее рождения «Бога». Духи, это было такое зрелище полного ликования и безумия, что на фоне остальных вышедшие спустя час Шепард и Картер, которая вся покраснела от происходящего, несмотря на выдержку, выглядели: первый – как мрачная туча, делающая вид, что ей все равно; вторая – как очень пристыженная туча, делающая вид, что ей все равно.              Вакариан позволил себе тихо похохотать, пока никто не видел. Вега в тому моменту уже пропал, Криз исчезла, и Гаррус даже понимал почему, а космопехи, в частности Боц, тоже ликовали на пару с кроганами от счастья, гудели в воздух что-то: «Наш коммандер – мужи-и-и-и-к!!!» и радовались, как дети малые. Потом последовала долгая традиция чествования победителей, речи, какие-то символы и награды, которые уже и транслировались по головизорам. Рекс торжественно объявил победителей Игр, и в народе начались гуляния. Праздник продолжался еще пару часов, в течение которых Шепард, Рекс и остальные «официальные лица», то есть «официальные горбы», как прозвал их Рекс, принимали поздравления от вождей кланов, ну а дальше…              Дальше Шепарду пришло какое-то сообщение, и он, сломя голову и очень, очень злой, ринулся в порт. Может, он получил какое-то предупреждение о готовящемся? Но тогда удивительно, что он в него угодил, едва не погиб, если бы не мальчишка-крипт. Или что там он получил такого важного, что, никому не сказав и наплевав на традиции кроганов гулять и праздновать до изнеможения, сорвался в порт и срочно запросил Кортеза с челноком, только и успев гаркнуть Вакариану, чтоб «проследил за Рексом»?              А потом случился взрыв, правда, на Тучанке о нем узнали чуть позже, когда Вега сообщил, а Трейнор дала официальное объяснение кроганам о том, что коммандер был вынужден срочно вернуться, так как получил некоторые тревожащие его сведения с «Нормандии».              И вот теперь, когда кроганы еще праздновали в Старом Городе, Вакариан, Картер и космопехи были вынуждены ждать несколько часов без объяснений и какой-то ясности. Шепард все же через пару часов вернулся, но, ничего толком не объяснив, залетел к Рексу в его кабинет и ведет там очередные переговоры вот уже почти час. Томительный час ожидания.              Духи, как такое вообще могло произойти?! Только получив от Веги информацию со списком жертв, Вакариан смог вздохнуть. От облегчения, к своему стыду, потому что никого из его «семьи» не было. Но вот список раненных был побольше, встревожил слегка. Кортез с Вегой отделались легкими царапинами, Шепард получил ожоги и вывихнул ногу, а вот Криз получила сотрясение и находилась без сознания.              Наконец томительное ожидание подошло к концу. Снаружи послышались шаги, все в комнате встали на ноги, и вот большие двери открылись. Сначала вошел посол Вельтр, который, в очередной раз поприветствовав их, сообщил, что сейчас сюда прибудет Вождь Вождей и Великий Победитель Десятых Игр Крог’Бэнга – Шепарда после церемонии награждения величали теперь еще и так.              — Пользуясь случаем, — проговорил Вельтр искренне и печально, обращаясь преимущественно к Картер, — хотел бы выразить вам и всей команде «Нормандии» соболезнования всех вождей кланов и нашего народа. Мы опечалены случившимся на вашем корабле, но, чтобы все прояснить, коммандер Шепард просил не сообщать никому, кроме уже посвященных, о том, что произошло. Великий Вождь и его шьягур подтвердили свое согласие. Так же Великая Шьягур передала через меня свою смиренную просьбу о том, чтобы никто из вас не распространялся о случившемся за ширмой за пределами этой комнаты, чтобы не вызвать непонимания, недоумения и вопросы среди простого народа кроганов. Уверен, Великий Победитель Игр Крог’Бэнга на правах вашего капитана прикажет вам то же самое, но Шьягур решила все же попросить и сама.              — Разумеется, — ответила Картер. – Можете быть спокойны.              — Мы благодарим за это понимание, — почтительно отозвался Вельтр как раз в тот момент, когда зазвучали новые шаги по лестнице, тяжелые – Рекса, как понял Вакариан, и полегче, но четче – Шепарда.              Через пару мгновений и тот, и другой появились в комнате.              Шепард выглядел уставшим и хмурым, но Вакариан в последнее время вообще не видел его другим. Вместе с тем что-то в нем появилось новое, как если бы вместо обычной злости в нем появилась злость другая, или даже вовсе не злость, а, скажем, печаль. Рекс же, несмотря на ситуацию, имел довольное выражение физиономии.              — Вакариан, — протянул басом кроган. – Рад, что еще успею с тобой попрощаться. Шепарду не терпится улететь, и, учитывая обстоятельства, я его понимаю. И все же я надеялся, что после Игр мы с тобой напьемся ринкола, настоящего ринкола! А потом, напившись, пойдем стрелять по пыжакам и откроем охоту на какого-нибудь молотильщика!..              — Жаль, что этого не будет, — с сожалением ответил Вакариан, хотя он и не горел желанием охотиться на молотильщика.              — Не будет, — сухо проговорил Джон, встав неподалеку и, сложив руки на груди, оперся спиной о стену. Очевидно, чтобы переждать ритуал прощаний. – У нас много дел.              — Шепард, сожри тебя молотильщик, — прорычал Рекс. – Не порти момент! Я, конечно, понимаю, что у тебя там на борту произошло пыжаковское дерьмо, но мы все уже привыкли к дерьму! И по сравнению с моим дерьмом, которое мне предстоит разгребать с Советом и судом над своими отпрысками, твое дерьмо просто цветочки!              — Великий Вождь… — встрял дипломат, но Рекс его опять прервал.              — Отвали, Вельтр! – гаркнул он. – Как же мне надоела вся эта политическая херня! Мы заключили союз с Советом, чего ты еще от меня хочешь? Чтоб я не выражался, как грязный наемник?! А не пустить ли тебе кишки на фарш, а?              Вельтр сразу присмирел, понимая, что с вождем сейчас лучше не спорить. Не найдя, кому еще можно пустить кишки, Рекс быстро успокоился.              — Ладно, Вакариан, — кроган снова схватил турианца руками и крепко сжал в объятиях. – Не пропадай. Если хочешь, приезжай на Тучанку, выполним то, что мне хотелось! Прощай и ты, шьягур Героя Героев, — обратился Рекс к Картер, но обниматься уже не лез. Потом повернулся к Шепарду.              — Шепард?              — Рекс.              — Может, теперь, когда мы оба добились того, чего каждый из нас хотел, ты перестанешь смотреть на меня, как на проклятого пыжака? И простимся, как два крогана?              — Три часа, Рекс, — холодно ответил тот. – «Нормандия» отбудет через три часа. За это время…              — Да-да, пыжачье ты дерьмо, а не Спаситель! – сердито проговорил тот. – Помню я все: отправлю Совету груз с признаниями в любви, тебе – крогана в команду и точные координаты…              — Это лично мне, — прервал Шепард, и Вакариан понял, что о них Джону не хотелось бы распространяться. Координаты последнего местоположения рахни, ради которого Шепард и затеял всю эту поездку к кроганам. Вот только даже Гаррус не понимал, зачем ему это надо, хотя… Обо всем, что им предстоит сделать, он тоже имел представление лишь в общих чертах, как и Картер, но Шепард обещал посвятить их в подробности рано или поздно. «Рано» уже прошло.              — Ну так теперь хоть обнимемся, человечишко? – прогремел зло Рекс, но в его вопросе Вакариан услышал нечто странное: почти что чувство вины. – Я все еще твой друг, Шепард. А ты мой. И наш Спаситель. Герой Героев. Великий Победитель Игр Крог’Бэнга!              Джон какое-то время молчал, глядя на крогана. Между ними явно пробежал здоровый кламутус, оскалив пасть, что-то их рассорило, но в то же время каждый, даже и Шепард, был готов простить друг друга и помириться. Словно в доказательство этих догадок, Шепард оторвался от стены, подошел к Рексу, но вместо того, чтоб, как тот и хотел – крепко обнять, просто протянул руку для рукопожатия.              Кроган, низко прохрипев что-то вроде «Хм…», ответил тем же, и какие-то секунды два крогана, один в душе, другой по сути, жали руки друг другу, несмотря на то, что одна лапа могла запросто переломить руку другого.              — Тогда я желаю тебе найти то, что ты ищешь, — сказал Рекс на прощание. – Но, если потребуется помощь, обращайся. Я подберу тебе еще с десяток крепких и преданных кроганов.              — Понял, — ответил Джон. – И все же помни, Рекс, про мои слова.              — До могилы не забуду, — пообещал тот и, обведя всех взглядом, растянулся в ухмылке. Потом ушел, и дипломат Вельтр, сообщив, что ждет их снаружи, тоже вышел.              — Что это только что было? – не понял Вакариан. – Вы что, поссорились?              — Совсем нет, — усмехнулся Джон. – Просто взаимно пообещали переломать друг другу хребты.              — Что-то случилось? – встревожилась Картер.              — Можете быть спокойны: я получил то, зачем мы сюда и прилетели, — уклончиво ответил Шепард. – Сейчас нам надо возвращаться на «Нормандию». Через три часа отбываем, я уже дал Джокеру приказ. Но нам надо перевести дух. Младший сержант Коплер, — вдруг приказал он, — у меня для вас поручение.              — Так точно, сэр. Все, что угодно!              — Разоружите старшего сержанта Боца, отключите ему инструментрон и возьмите под свое наблюдение. Но так, чтобы это не выглядело, как арест, пока не доберемся до челнока. В челноке наденьте ему наручники.              — Сэр?! – Боц аж подскочил на месте. – Но за что?!              — Ты знаешь, за что, Боц, — ответил Джон. – Пока я не получу подтверждение, что ты не причастен к взрыву, ты останешься под арестом. Это не значит, что я обвиняю тебя. Но после случившегося я должен быть уверен, что больше никто не прячет гранату на борту под подушкой.              — Коммандер! – лицо сержанта аж побагровело. – Если бы я хотя бы заподозрил что-то… Но, клянусь вам, я не знал! Я даже понятия не имел… она была такой… такой нормальной…              — Боц, сейчас я не намерен тебя допрашивать, – резко прервал Шепард. – Но если ты действительно ни в чем не виновен, сдай оружие и выполняй приказы Коплера. Веди себя смирно. Если мы ничего не найдем, уже завтра ты сможешь вернуться к обязанностям. Ты понял?              — Да… — сглотнул он, поразительно быстро смирившись с таким раскладом. Наверное, сам уже сто раз пожалел о том, что связался с Браун, а поскольку был одним из тех, кто фанатично любил и поклонялся коммандеру, такая немилость была ему понятна. Гаррус одобрял эту осторожность Шепарда. – Так точно, сэр.              Очень послушно и по-армейски достойно передал Коплеру оружие, чип от инструментрона и сложил руки перед собой.              Шепард удовлетворительно кивнул.              — Теперь я должен сообщить, что на «Нормандии» два свежих трупа из команды, полковник уже забрал своих, семеро раненных. Похороны проведем, когда все будет готово. Картер, по возвращении ты должна помочь Аленко с командой, Трейнор уже взяла на себя все обязательства по похоронам, но ты все же проследи за всем.              — Все ясно, капитан, — официально ответила Алекс.              — Еще: примерно с час назад, мне поступило сообщение, что инженер Браун, получив тяжелые ранения от своего акта «очищения» или как она его называла, скончалась от полученных травм. Чтобы вы все были в курсе. Боц?              — Она это заслужила, коммандер, — процедил сквозь зубы тот.              — Тогда все выяснили, — снова кивнул Джон. – А теперь я хочу переговорить лично с Вакарианом. Подождите нас у челнока.              Молча все вышли из комнаты. Картер, бросив озадаченный взгляд на Гарруса, как бы спрашивала: а все ли действительно под контролем?              Гаррус же, увидев, с каким хмурым выражением лица на него поглядывает Шепард, сразу же понял: что-то не так. Сейчас будет не очень приятная новость. Шепард сообщит, что смертельно болен героизмом, что Тучанка сгорит в ближайшие три часа от перегрева в лучах собственного же солнца, что на «Нормандии» пропал хомяк… Черный юмор не помог Вакариану подготовиться к тому, что он услышал, потому что он совсем такого не ожидал!              — Я приказал арестовать Маккэнуэй, — сказал Шепард сухо. – Ввожу тебя в курс. Не хочу, чтобы посыпались вопросы на борту.              — Я.. Хм… — Гаррусу потребовалась минута, чтобы это переварить. – Но почему?              — Почему «что»: приказал арестовать или почему ввожу тебя в курс лично?              — Все сразу.              Шепард тяжело вздохнул.              — Еще перед прилетом на Тучанку Хестром поделилась со мной информацией. Она сообщила, что испытывает подозрения насчет Маккэнуэй, ей не понравилось то, что, по её словам, та допускала ошибки в своей истории. По мнению Криз, это была непроработанная легенда.              — Легенда? – ошарашенно переспросил Гаррус. – Духи, что за бред она несла?              — Я отреагировал так же, — подтвердил Шепард. – Но все же приказал Аленко наблюдать за ней, а Киррахе – порыться в её файлах.              — И?              — Ничего там нет, — быстро ответил Джон, на что Вакариан с облегчением и слишком красноречиво вздохнул.              — Там ничего нет, — уточнил Шепард. – Но у Аленко возник еще ряд вопросов и подозрений, но все это косвенно.              — Подожди, Шепард, — слегка возмутился Гаррус. – В чем конкретно ты её обвиняешь?              — Честно говоря, я еще и сам не знаю, — признался тот. – Но в связи с произошедшим на «Нормандии», я решил перестраховаться и арестовать её до выяснения обстоятельств. Как и Боца. Если все с ней чисто – выпущу сразу. Можешь сам провести допрос.              — Я? С чего бы?              — Да брось, Вакариан, я не идиот, — слегка рассердился тот. – Это видно и невооруженным взглядом: то, что между вами что-то есть. Я застал её с трусами на главной батарее! Поэтому-то я лично и сообщаю обо всем. Не хочу, чтобы ты задавал вопросы на борту, называл меня ослом или что-то еще такое. Это уже пройденный этап. К тому же, не хочу, чтобы, если я прав, ты допустил ту же ошибку, что и я когда-то. Ослеп.              — Ты засранец и осел! – не удержался Гаррус. – Знаешь, Джокер однажды показал мне картинку земного осла! Ты на него крайне похож!              — Слушай, Вакариан, я тебя понимаю, — примирительно заметил Шепард. – Хаск тебя дери, да я и вправду осел. У меня есть лишь косвенные подозрения, как и у тебя когда-то насчет Хестром. Но я не хочу, чтобы ты влип по самую физиономию, как и я когда-то. Поэтому перестрахуюсь и, пока проверяю, она посидит в камере. В тепле, сытая, никто не будет вырывать ей ногти.              — Уж я прослежу, — недовольно проговорил Гаррус. – Не хочу, чтобы ты действовал своими методами!              — Тогда проследи, — мрачно сказал Джон. – И если она чиста, как слеза младенца, можешь забирать её на главную батарею и делать с ней все, что хочешь. Но если нет…              — Если нет, Шепард, во что я абсолютно не верю, — произнес Гаррус с холодом, – я сам допрошу её, чтобы выяснить, кто она такая и с кем связана. И если мне не понравится ответ, сделаю с ней то же, что и ты когда-то с Криз. Вот только еще не определился, что именно: задушить собственными руками или все же запереться с ней на Цитадели.              — Гаррус… — выдохнул Джон, но, честно, Вакариану совсем не хотелось это слушать. Он ощущал внутри злость, разочарование, возмущение. Но еще больше — негодования, потому что не верил ни единому слову!              Духи! Да что Шепард вообще выдумал? Или выдумала Криз? Может, у этих двоих уже настолько развитая паранойя, что в любом случайном слове они видят несуществующие ошибки злых и коварных диверсантов? Да они стоят друг друга!              Гаррус был зол и недоволен, когда шел к челноку. С Шепардом говорить пока не хотелось, да и тот, понимая, и не лез. Садясь в челнок, Вакариан был уверен, что все выяснит на «Нормандии», разоблачит эту глупую клевету и, спася Маккэнуэй из плена, гордо заявит ей, что не поверил ни единому слову.              Но уже тогда, поймав себя на этой довольно идиотской мысли, он понял, от чего его пытался предостеречь Шепард. Все-таки недостаточно он знал Блэр и достаточно – Шепарда, чтобы понимать: хвост кламутуса не мелькнет там, где нет опасности за углом. А значит, основания были.              Напрягши память, Вакариан весь полет до «Нормандии», уткнувшись в пол взглядом, пытался вспомнить их разговоры с Маккэнуэй и проанализировать их. Получалось туго, поскольку его мозг в тот день, когда все и случилось, соображал очень плохо. Все же кое-что он вспомнил.              «Мой отец постоянно ругался на них, поскольку они заполонили всю колонию! – говорила Маккэнуэй, когда зашла речь о батарианцах. — Там, тут – да везде! И требовали, требовали, что-то вечно требовали! При этом сбивались в настоящие гетто и там творили полный беспредел!..»              «Подожди, Блэр, — вспомнил Гаррус и свои слова. — Ты же говорила, что выросла на Иден Прайм. Откуда там было столько батарианцев?..»              Почему она так сказала? Еще тогда это показалось ему странным, но сейчас приобретало совсем другие черты. Черты плохо проработанной легенды? Или это все же была глупая оговорка?              Картер пару раз спросила его, все ли в порядке. Он просто кивал. И уже только перед самой посадкой челнока, ощутил вдруг, как его руку облизало что-то мокрое, липкое и неприятное. Взглянув вниз, он воскликнул:              — Духи! Что это?!..              Два больших влажных глаза смотрели на него сбоку, а пасть, с которой текли слюни, почти улыбалась, как если бы от большого счастья. Рядом вдруг прогудел низкий знакомый смех.              — Это Гортак, — улыбнулась Картер, указав на варрена. Потом указала в другую сторону. – А этого гостя ты знаешь. Но все же я немного встревожена за тебя, Вакариан: ты не замечал их почти пятнадцать минут полета. Ты точно уверен, что с тобой все в порядке?                     

***

                    Вакариан обиделся. Он был зол и рассержен, но Шепард не мог ему помочь. Он делал то, что считал нужным. Делал уже запоздало.              Если Маккэнуэй ни в чем не виновата, Вакариан получит свою связистку с красными трусами. Удивительно только, как они сошлись, что вообще этому поспособствовало, но Джон не собирался лезть в эти дела.              Правда, сейчас он испытывал легкую досаду на самого себя, что всегда воспринимал дружбу турианца Гарруса Вакариана как должное, прося от него, видимо, слишком многого: идти рядом, не задавать вопросов и позабыть о личной жизни. Честно, он даже не знал, были ли у Гарруса какие-то отношения во время войны, но, кажется, нет. После – он и не интересовался. Выходит, ему было плевать на чувства друзей? Он просто вырвал и Вакариана, и Картер, и всех остальных из их жизней, грубо и бесцеремонно, появился, как дьявол, и потребовал идти за ним в ад.              Его друзья заслуживали лучшего. Они были достойны лучшего. Лучшей жизни. Крепких отношений и брака, как у Аленко, теплого понимания, как у Чаквас с Бейтсом, полноценной семьи, детей и спокойной жизни. После всего, через что они прошли, они, хаск его дери, заслужили это!              Но вот явился некий Блэквотерс. Стал утягивать всех в пучину за собой. И печальная правда заключалась не в том, что дьявол тащил всех в пучину. А в том, что дьявол не мог справиться сам, один. Не мог достичь своей цели без поддержки друзей. Это он нуждался в них, а не они в нем!              Это открытие поразило Шепарда. Мелькнуло в мыслях, как от вспышки Луча. Проследив за тем, как все сели в челнок, он собирался проделать то же самое, как вдруг его кто-то окрикнул.              Обернувшись, он увидел двух кроганов, спешащих к челноку и машущих руками, чтобы не улетели раньше. Рядом с ними бежал варрен, который, обогнав хозяев, тут же дружелюбно подпрыгнул к Шепарду, положив передние лапы ему на плечи, и смачно, противно облизал его лицо. Джону потребовалась дюжина усилий, чтобы усмирить варрена и оттолкнуть его так, чтоб не причинить животному боль, но при этом чтоб варрен понял и отстал.              Кроганы тем временем уже приблизились и теперь, улыбаясь во все физиономии, смотрели, как Шепард усмиряет варрена.              Джон сразу узнал этих двоих.              — Грант! – обрадовался он и поприветствовал друга, пожав ему могучую руку. – Рад, что Рекс отпустил тебя!              — Вождь сообщил, что ты запросил крогана в команду. А кто, если не я, лучше всех кроганов?! – самонадеянно и весело ответил тот. – Вот я и здесь! Уж лучше с тобой, чем терпеть, как меня лишают капитанства на каком-то суде! Шепард Третий обещал взять на себя ответственность за ту нашу вылазку, раз меня в команду запросил сам Герой Героев!              — Довольно любезный этот Шепард, — усмехнулся Джон. – После того, как я познакомился с Пятнадцатым.              — Пятнадцатый – просто самонадеянный пыжак, не умеющий даже по колоколу бить! – заржал Грант, и его рык, смешанный со смехом, раздался громче шума двигателей. – Он мне и Шепарду Третьему из моего отряда даже в подметки не годится!              — Зато ты очень скромный, — улыбнулся Джон. – Где мои координаты? Рекс все еще их не отправил, я начинаю волноваться, а не забыл ли он.       — Тутова они, — Грант указал пальцем на свою голову, примерно в области виска. — Спрятано в лучшем виде то, ради чего ты и сделал всех на Играх!!              — Отлично, — кивнул Джон, ощутив прилив сил от такой встречи. – Только надеюсь, что за время полета ты ничего не забудешь и не перепутаешь. Может, надо было записать в инструментрон, чтоб я волновался меньше?              — Ха-ха, Шепард, — оценил шутку Грант, хотя, честно говоря, Джон и не собирался шутить. – Ты стал весельчаком.              — А ты подрос. Как и твой горб. Надеюсь, места в челноке хватит. Залезай.              Второго крогана Джон тоже узнал, но не понимал, зачем он пришел сюда. Это был тот самый укротитель варренов, который дал ему и Картер варрена на Игры. Варрена, который уже прилег у ног Шепарда и теперь облизывал его ботинок.              — Что вы здесь делаете?              — Спаситель, — поздоровался тот. – Я случайно узнал, что вы отбываете. И подумал, что, наверное, вы совсем забыли про Гортака в своих делах!              — Про кого?              — Гортак, — указал кроган на варрена, а потом слегка засмеялся. – Короткая же у вас, людей, память! Вы не помните ни о том, что я сказал перед Играми, ни меня самого!              — Вас я помню прекрасно, — нахмурился Джон, жестом приказав Кортезу чуть сбавить двигатели, чтобы лучше слышать и не стараться перекричать их рев и завывания сухого ветра. – Но я все равно не понимаю!              — Когда я дал вам те выделения варренов перед Играми, и вы и ваша шьягур обмазались ими, я думал, вы знаете, что это значит! Но, похоже, я ошибся.              — Так говорите уже, иначе от всех недомолвок с кроганами у меня заболит голова! – чуть грубее, чем хотел, проговорил Шепард. – Простите. Но я спешу.              — Конечно, Спаситель, но сначала выслушайте! Выделения самцов и ритуал обмазывания – это своего рода признание. То, что вы сделали, дало варрену понять, что вы его хозяин до смерти. Его или вашей! Как я и говорил. И он теперь ваш, по нашим законам. Если вы улетите без него, оставите его даже у самых заботливых хозяев на Тучанке, он воспримет это как то, что его бросили! И подохнет от тоски! А я не хочу, чтобы такая участь постигла Чемпиона Игр! Так что теперь вы его хозяин до самой смерти! Не оставляйте его на Тучанке, возьмите с собой! Он будет верно служить вам!              — Проклятье, — выругался Джон, уставившись на варрена в ногах. – Военный фрегат не место для варрена! Что он будет есть? И где я должен его выгуливать? У меня нет на это времени!              — Вы что, Спаситель, хотите, чтобы Гортак погиб от тоски?! – ужаснулся укротитель так сильно, что Шепарду стало крайне неудобно. Но и намерений приручать варрена и как-то заботиться о нем у него еще не было три минуты назад!              — Я за всем прослежу, капитан, — раздался голос Картер. Она спрыгнула с челнока. – Возьмем его с собой.              Шепард раздумывал, но не дольше трех секунд. Ему было сейчас не до этого, так что судьба варрена его мало заботила. Уж куда меньше предстоящих похорон и… того, что он вскоре собирался сделать, но пока боялся даже думать об этом.              — Хорошо, — согласился он, и варрен, словно ощутив это, радостно завилял коротким хвостом, снова облизав хозяйский ботинок. – Варрен, залезай!              Тот, догадавшись о смысле приказа, быстро поднялся и почти пулей заскочил в челнок, слегка распугав уже сидящих внутри.              — Благодарю вас, Спаситель, — кроган с большой благодарностью взял его руку и пожал. Лапы были теплыми. – Вы спасли не только меня, но и моего чемпиона! До конца своих тысячелетий я буду помнить об этом! И восхвалять вас в своих рассказах!              — Рад, что помог вам, — уже привычно ответил Джон. – Но я не один излечивал генофаг.              — Вы все-таки не помните меня, — понимающе улыбнулся кроган. – Я называю вас Спасителем не поэтому… А потому, что вы спасли меня лично много лет назад, проявив милосердие. Помните, Шилдс?              Шепард пораженно замер, нахмурившись. Прищурил взгляд, чтобы присмотреться к крогану внимательней. Наконец что-то всплыло в памяти, как если бы он действительно это помнил, или же это игра воображения?              — Омега, — выдохнул он. – Вы – тот кроган, который содержал док.              — И которого едва не убили сестры из «Затмения», но появился какой-то человек и спас меня. Да, меня зовут Рэтч.              — Как вы узнали, что это был я?              — Я никогда не забываю лиц, — пояснил кроган. – А ваше лицо… трудно забыть лицо человека, который проявил такое милосердие и спас меня. Это было для меня открытием, когда я увидел вас на Тучанке, еще до войны. Как я и предсказывал, вы стали великим! Спасибо.              — Поэтому вы и дали мне варрена на Игры, — запоздало сообразил Джон, вспомнив все детали. – И проинструктировали, как вести себя в лабиринте.              — Да, поэтому. Я хотел хотя бы частично вернуть вам свой личный долг за спасение. Но, как и любой кроган, я должен намного больше, и, если потребуется, вы всегда можете найти помощь на Тучанке.              — Благодарю, — ответил Джон, вдруг вспомнив про то, что пару часов назад собственными руками убил Браун. – Но скажу вам правду: человек, который спас вас когда-то, уже давно умер. Сейчас я бы так не поступил. Это было глупо. Да, сейчас вы помогли мне, вернув, как говорите, часть долга. Но могло быть и по-другому: я мог встретить вас, живого и здорового, в каком-нибудь бою с наемниками, и вы могли меня пристрелить. Или убить кого-то из моей команды.              — Но я встретился вам здесь, — мудро улыбнулся кроган. – Потому что вы дали мне шанс переосмыслить, что я хочу дать этому миру и моему народу. Не теряйте веру, Спаситель, в то, что добро возвращается. Сердце ваше очерствело, и я это вижу. Но не забывайте, что сколько вы отдаете, столько и получаете. Не сразу. Но получаете.              — Я наслушался этого уже от шаманов, — недовольно скорчил лицо Шепард. – Но я рад, что вы использовали тот шанс во благо своего народа. И не убили меня при этом.              — Проявите такую же доброту к Гортаку, — дал последнее наставление кроган Рэтч. – И он будет верным вашим другом.              — Постараюсь, — отмахнулся Шепард, которому не терпелось закончить этот разговор и убраться уже с Тучанки. Но прежде чем кроган дал ему сесть в челнок, он остановил его, схватив за руку.              — Не забывайте, Спаситель, — проговорил он. – Сколько отдаете, столько и получаете. Рано или поздно.              Шепард не ответил. Не хотел обижать случайного знакомого из прошлого, который был уверен, что все в это мире не случайно.       «Сколько отдаете, столько и получаете. Рано или поздно».              Большего бреда Шепард и не слышал. Он уже давно не верил в подобную чушь. Ни в закон бумеранга, ни в справедливость, ни в добро и милосердие.              Царил только хаос вокруг. И смерть. Смерть распоряжалась, кому умереть, а кому нет. А Хаос не диктовал никаких правил. Он просто царил.              — Поехали! – приказал Джон, забравшись в челнок и усевшись в кресло второго пилота.              Полуденное солнце Тучанки прощально пробивалось сквозь стекло иллюминатора, и Шепард наслаждался этим светом, даже на миг поверив в то, что услышал. Пока Кортез не включил фильтр, и в челноке снова стало темно.               Шепард не мог отдавать. Он мог только просить. Приказывать. Требовать. Воевать. Убивать.              Иначе войну со Жнецами он бы не потянул. Но если так уж судить, то отдал он гораздо больше, чем кто бы то ни было. Всю свою жизнь, дважды.              А Вселенная… эта сука пока не спешила возвращать долги. Рано или поздно? Ну да.               «Рано» уже давно прошло. Теперь Шепарду оставалось лишь надеяться, что «поздно» еще у него есть.                     

***

                    «Честь превыше всего. Помни об этом».              Никлас перечитывал эту строчку Манифеста уже много раз, как будто зациклившись на ней и пытаясь выбить с её помощью самые неподходящие и недостойные мысли. Он перечитывал отдельные страницы, чтобы прояснить запутавшиеся мысли, но иногда строчки печатного издания Манифеста, которое он заказал специально для всех офицеров флота, отчего-то расплывались.              Вытирая непослушные слезы, он снова читал.              «Быть криптом значит не только быть воином. Мы – воины мира и процветания, но в то же время – служители тех, кто слабее нас», – это была его любимая часть, написанная им и Кендаллом почти десять лет назад, когда они еще не знали, куда их заведет общая идея.              Он перелистнул несколько страниц. Книга как будто сама открылась на одном участке.              «Мы строим новое будущее и новый мир, который подарил нам Спаситель. Он спас нас не только от Жнецов. Но и от старой, прогнившей оболочки. Оставь прошлое позади. Теперь ты либо с нами, чтобы нести Идею. Либо без нас», — гласил первый абзац, выделенный красной пометкой. Эту часть особенно любил Глеб, заучивал её наизусть, поэтому корешок книги и «запомнил» этот участок, предлагая снова и снова его перечитывать.              Орловский, ощутив, как глаза снова предательски дают слабину, резко закрыл Манифест и поднялся. Он не находил себе места в каюте. Но еще не был готов предстать перед командой после похорон сына, не хотел показывать свою слабость. Они, конечно, отнеслись бы к ней с пониманием, однако Орловский считал это неприемлемым. Но не знал, хватит ли у него сил продемонстрировать своему экипажу ту стойкость, о которой он всех просил, которую почти требовал, какой восхищался и ставил в пример.              С самого рождения сыновей он осознавал, что теперь в его жизни появилась вероятность того дня, когда он снова может потерять их. Этот страх был неотъемлемой частью жизни каждого родителя, но Никлас ощущал его особенно сильно, поскольку был военным. В то же время он внутренне готовил себя к такой вероятности, стараясь даже в мыслях не озвучивать её, но все же готовился.              Думал, что подготовился хорошо. Полагал, что в системе его приоритетов та самая Честь, записанная первой строчкой в Манифесте, с заглавной буквы, и есть его цель, его смысл жизни.              «Береги платье снову, а честь смолоду», — так когда-то учил его собственный отец, цитируя известную фразу из литературной классики его родины. При этом отец попивал дорогой чай в мягком халате на веранде семейного поместья, в то время как его рабочие жаловались на несвоевременную оплату.              Отец был выходцем из благородных семей прошлого, воспитанный в таком же стиле, и его семья никогда ни в чем не нуждалась, живя на прибыль от многочисленных видов бизнеса, которым владела, а руководили специально нанятые специалисты. Сам отец никогда не был военным, но много читал и писал, восхищался старыми временами и даже немного спятил на этой почве, отказываясь признавать новые реалии. Ими заправляли менеджеры, оставляя главе семейства время, чтобы заниматься своей блажью. Поэтому Никлас и вырос в такой обстановке, где много говорили о чести, о военных победах, образовании и благоразумии, но при этом никогда не сталкивались с жестокой реальностью лицом к лицу.              Никлас ушел из семейного райского уголка в восемнадцать, сразу же записавшись добровольцем на службу в Альянс Систем. К тому времени отец был уже как год мертв, а его хороший друг, тогда уже военный, капитан Михайлович, заботился о Никласе и всячески поощрял желание Орловского служить.              Эта ежедневная муштра литературой, военной исторической дисциплиной и россказнями о благородстве господ, да и много еще чего, все равно уже сформировала характер Никласа, поэтому, наконец выйдя в мир и как раз столкнувшись лицом к лицу с реальностью, особенно в космосе, ему пришлось сначала совсем несладко.              Рядовые солдаты очень старались выбить из него эту дурь, иногда даже кулаками, тайно и скрывая лица, так как все знали, что Никласу покровительствует «кто-то сверху». Много этим солдатам удалось выбить, например, об избранности собственного рода. Остальное же так прочно впиталось под кожу, что сдирать вместе с ней было крайне болезненно. Да и Орловский научился адаптироваться.              Военная служба сделала из него человека. При этом, столкнувшись с реалиями, он иногда ностальгировал по времени, когда все было просто: благородство всегда вознаграждалось, а злодеи всегда получали по заслугам, страдание приносило искупление и освобождение, а муки совести очищали душу. Или, быть может, просто в детстве перечитал Достоевского, а тот крупно ошибался.              Потому что сейчас страдание, разрывавшее душу изнутри, совсем не очищало, не приносило искупления и освобождения.              Оно вызывало только злость, ярость и ненависть. И эти недостойные качества совсем ослепляли, вызывая крайне недостойные мысли.              Сначала очень хотелось убить Шепарда. Потому что именно из-за него и погиб Глеб, воспитанный своим дураком-отцом почти в такой же манере, как воспитывали дурака-отца, плюс вскормленный еще и идеалами, придуманными дураком-отцом, пожертвовавший собой ради героя, чтобы самому стать героем. Несмотря на то, что Никлас сознавал, что коммандер был не виноват, тот Шепард, что сейчас им и назывался – все равно очень хотелось его убить.              Так сильно, что даже на похоронах сына Никлас не смог спеть по традиции криптов, попросив об этом своего помощника – боялся, что голос будет дрожать, боялся, что сорвется и накинется на Шепарда, присутствовавшего тоже на похоронах.              Коммандер даже что-то сказал. Какие-то скупые слова о чести. О чести!              Никлас сдерживался изо всех сил, усмиряя вскипавшую и бурлящую, как вода на костре, ненависть. После похорон он скупо распрощался с коммандером, и «Герой» взял новый курс. Коммандер уверил, что вирус в системах был удален, старпом криптов это подтвердил. Фрегат был «как новенький».              «Герой». Никлас даже ненавидел теперь это название. «Бурлящий» или «Гневающийся» подошло бы теперь куда лучше.              Но его команда была не виновата в том, что он был не готов к страданиям так, как рассчитывал. Даже выполняя желание Глеба и отправляя его на «Нормандию» — даже тогда он был не готов к риску, уверяя себя в обратном. Он всегда боялся того момента, когда младший сын, которого он всегда держал при себе, уйдет по своему пути, как некогда старший. А Антон… Никлас даже не знал, как с ним связаться, чтобы сообщить о смерти брата. Не знал, что и как написать. Сделал запрос на связь с Кендаллом, но тот не отвечал.              И еще этот Совет Основателей.              Яростно прорычав, Орловский подошел к записям голопроекций и стал зачем-то перебирать их. Кажется, Аленко тоже их просматривал, так как порядок был немного нарушен, но они все равно были закодированы. Возможно, генерал-майор просто просматривал названия.              «Выпуск Антона». «Дом». «Рождение Глеба».              Хорошо, что Оксана не видит сейчас, во что он превратился и как не смог стать примерным отцом их сыновей, не смог их защитить. Как и не смог защитить её, когда началась война со Жнецами и пришлось срочно воевать, отодвинув личный страх на задворки.              Пришлось надеяться, что она покинула Землю вместе с беженцами, хотя он внутренне подозревал, какой путь она выберет. А потом пришлось узнать, что она мертва от её матери, отправившей ему последнее сообщение перед собственной смертью, перед тем, как Жнецы полностью заглушили сигналы.              Тогда в сознании тоже была ярость и ненависть, но при этом и огромное желание убивать Жнецов, победить, разгромить, не сдаваться. Потому что у него были два сына, ради которых нужно было побеждать. Тогда он успел их спрятать.              Но сейчас у него ничего не осталось. Он никого не успел спрятать, и даже Антон, убежавший от него, наверное, даже не захочет с ним говорить. Но по крайне мере он жив.              Орловский вспомнил странный разговор с Вакарианом перед отбытием. Тогда коммандер уже вернулся с Тучанки, и Никлас ненадолго встретился с Шепардом, чтобы обговорить условия их… сотрудничества? «Герой» уже был готов к отправлению, оставалось обсудить лишь последние детали.               Вакариан подошел к нему и, явно немного смущенный, но в то же время осторожничающий, спросил, есть ли у него еще сын. Орловский ответил утвердительно.              — Его случайно зовут не Энтони? — спросил турианец.              Никлас тогда нахмурился.              — Антон. Так его зовут. Но он часто назывался Энтони, коверкая свое имя. Вы его знаете?              — Я… эм… — турианец был озадачен, выглядел слегка удрученным, как если бы его что-то мучило. – Я встречал одного шпиона-крипта с таким именем. Случайно услышал от специалиста Трейнор, что у вас бы… есть старший сын. Криптыш, то есть… юнга Орловский тоже как-то упоминал о брате и о том, что тот работал где-то под прикрытием по приказу коммодора Кендалла.              — На криптов не работают, — строго поправил Орловский, тем не менее взволновавшись. – Им служат. Как и Иерархии. Как и Альянсу.              — Да, прошу прощения, полковник, — извинился тот. – Не так выразился.              — Где вы его встретили?              — Я… не могу сказать, — покачал головой Вакариан, чьи жвалы слегка разошлись. – Это было секретное задание. Но я пересекался с таким человеком.              — Как он выглядел?              — Среднего роста. Темные волосы. Глаза… как у вас. Светло-голубые. Нагловатый.              — Это Антон, — выдохнул Никлас. – Где он? Что с ним случилось? Вы можете мне сказать? Я не владею этой информацией, потому что… — тут он осекся, так как не мог сказать, что Кендалл, лично руководящий операцией Антона, был недоступен для связи и вообще будто бы пропал. – Я тоже не могу сказать.              — Понимаю. Он… — Вакариан вдруг осекся. В это время в ангаре «Нормандии» лейтенант Вега и его космопехи перетаскивали два гроба, готовясь к предстоящим похоронам убитых членов команды. Турианец почтительно замолчал, глядя на это. Потом сказал:              — С ним все в порядке. Мы расстались почти что друзьями, но сейчас я не знаю, где он.              Эта новость заставила Орловского с облегчением выдохнуть. Он грустно улыбнулся и, похлопав по руке турианца, попрощался с ним.              Только мысль о том, что Антон в порядке, придавала ему сейчас сил бороться с ненавистью внутри. Позволила не сойти с ума. Позволяла держаться сейчас, но все же её было недостаточно, чтобы суметь выйти к команде.              «Честь превыше всего».              Так ли это на самом деле? Превыше ли она жизни сыновей?              Орловский, выбрав голозапись с названием «Оксана», вставил её в проектор. Над столом развернулась демонстрация его собственной свадьбы. На записи он был еще глуп и влюблен. Его жена тоже, но уже тогда она была склонна к депрессиям, нервозности и шизофрении. С годами это лишь усиливалось, хотя временами Никласу казалось, что она вполне обычная, а все болезни отступили. Но он ошибался. Они лишь затаились, давая их семейной жизни передышки, в течение которых они наслаждались рождением детей, воспитанием, совместными поездками. Но чем старше становились сыновья, тем реже наступали эти передышки.              Оксану пришлось срочно госпитализировать, когда она пыталась покончить жизнь самоубийством. Долгое время она лечилась, её выписали, и, казалось, наступил относительный покой. Ей тяжело было быть женой военного, виделись они редко, поскольку она не хотела покидать их постоянный дом и путешествовать по галактике с ним, живя во временных. В итоге в какой-то момент, он и сам не заметил, её шизофрения развилась настолько, что она нашла себя в секте «Церковь Божественного Плана», которую сама любовно называла общиной.              Узнав об этом и увидев, как она изменилась, Никлас был категорически против. Её обритая наголо голова была лишь самым видимым симптомом, в то время как другие сначала его пугали, а потом… Потом он понял, что в этой новой своей религии она обрела спокойствие, уверенность и своеобразное счастье, болезнь как будто бы отступила окончательно. Ради того, чтобы у них все наладилось, он тоже принял эту религию, и, честно признаться, сама философия отказа от насилия ему понравилась.              Но сейчас, спустя столько лет, он понимал, что это были игры в религию с его стороны. Его семья была мало религиозна, ставя на первое место образование, науку и литературу, так что эта ниша, пусть и очень маленькая, внутри Никласа была свободна. Его жена смогла поместить туда правильные мысли общины, и Орловский какое-то время даже видел в них смысл.              Правда, лишь до того момента, как эта религия стала отражаться на его сыновьях не лучшим образом, предлагая им, к примеру, сдаться и терпеть страдания вместо того, чтобы защищаться и дать отпор. Или принимать удары судьбы со смирением, плыть по течению, вместо того, чтобы, сцепив зубы, бороться с ним и плыть в другую сторону, к своей цели.              Антон, помнится, хотел стать художником, но у него плохо получалось в самом начале. Тогда мать, уже прочно уверовавшая в догматы общины, высказала ему дикую мысль: «Если не получается, прекрати, сынок. Значит, это не твое. Иначе боги дали бы тебе вдохновение. А если не дали, то и не нужно настаивать. Бери только то, что дают».              Эта случайна фраза стала последней каплей в терпении Орловского. Он понял, что, если оставит сыновей с женой, через какое-то время обнаружит их сидящими вместе с матерью в поле и разговаривающих с солнцем и природой. А между тем Антон рисовал неплохо и, если бы немного поднажал, удвоил усилия, постарался и смог бы добиться результатов.              На следующий же день Орловский забрал сыновей к себе, но, так как служба не позволяла ему воспитывать детей на военном корабле, что в принципе он и не стал бы делать, зная о возможных опасностях, он нанял для этой цели нянек, учителей, оплачивая их услуги из собственного жалованья и почти что отдавая его все. Оксана не стала спорить или бороться за место в их жизни – просто приняла этот поворот судьбы смиренно, как её и учили сектанты, и приняла то, что дают: покой и возможность одиночества.              Какое-то время они не виделись. А потом наступила война, на Землю вторглись Жнецы. Оксана, наслушавшись лидера секты Избранника, по примеру колонии Тивор, вышла навстречу Жнецу вместе со своими «братьями и сестрами» и стала смиренно ждать смерти. Дождалась.              Тогда-то её община и претерпела странную трансформацию, дав рождение «религии Жатвы». Религии, от которой Орловский рад был откреститься, но о его принадлежности к ней альянсовская пресса с удовольствием напоминала постоянно. Террорист с религиозным подтекстом – это было лучше, чем просто террорист.              Но сам Никлас ничего общего с «религией Жатвы» иметь не хотел, зная, что эти фанатики откинули лучшее, что было, а худшее переписали на свой лад, превратив в ужасное. Теперь они проповедовали нетерпимость, грехопадение и борьбу, но борьбу не с самим собой и своими грехами, а со всем, что не разделяло их видение мира. Хорошо еще, что Избранник сейчас был мертв. Однако его коварные речи отобрали у Орловского не только жену, но теперь и сына.              Только после смерти Оксаны Никлас понял, как сильно её любил и что сам привел её к столь печальному финалу, не проявив в самом начале должного опасения по поводу развивающейся шизофрении. Ей нужна была помощь, а он предпочитал думать, что все это несерьезно, все выдумки, и пропадал на службе.               Он оставил от прежней её веры только одно, что, по его мнению, могло отдать ей дань уважения: последующий целибат после смерти одного из супругов. От которого, разумеется, нынешние фанатики полностью отказались. Но сделал он больше это не потому, что был безутешен, а, скорее, не хотел наступать на те же грабли дважды, влюбляясь в кого-то еще. Да и после войны у него была новая жизнь, новый смысл и новое детище – «Криптос», которому он посвятил все свои мысли. Тело, порой, протестовало против такого решения, но оно было слабым.              Новая цель была куда сильнее.              «Ну и к чему я пришел?» — спросил он вдруг самого себя, с раздражением выключив запись. Какое-то время раздумывая, он вытащил все записи с полки и, активировав резотрон, уничтожил их. Теперь, когда он потерял и жену, и Глеба, и не знал, где его старший сын, ему не зачем было травить себя этими воспоминаниями.              За этим занятием его и застала его новая старшая помощница, лейтенант Акола, азари, принявшая пост у Волша, а тот — у Брайта. Сам лейтенант-полковник Брайт был отправлен заниматься транспортировкой гетов еще раньше. Недавно пришлось отправить к нему и майора Волша, чтобы они вдвоем занялись этим щекотливым делом.              — Капитан, сэр, — немного озадачилась она, застав своего офицера за таким странным занятием. – Я не могла связаться с вами…              — Я намеренно не отвечал, — обронил Никлас, завершив уничтожение записей и выбросив их в специальную емкость для мусора. – Что там?              — Сэр, связисты получили ответ на ваш запрос, — проговорила она. – Закодированное личное сообщение у вас уже на терминале. С пометкой «срочно». Так как вы его до сих пор не открыли, мне пришел приказ убедиться, все ли с вами в порядке…              — От кого?              — От Основателя Вернера. Он связался со мной лично.              — Чертов идиот, — почему-то выругался Никлас, смутив этим своего старпома. Так быть не должно. Основатели в глазах всей Меритократии должны выглядеть единым организмом. Так что Никлас, поблагодарив помощницу и жестом велел ей не беспокоиться, отпустил её.               Сам же открыл сообщение, введя личный код. Это была голозапись Вернера, в ответ на его запрос о срочном проведении личной встречи всех Основателей. При этом, отправляя его несколько часов назад, Орловский даже еще не знал, что именно им скажет. Просто поплыл по течению, как когда-то учила его жена, но в состоянии самокопания и ненависти, в которые на время он окунулся после смерти Глеба, он пока не хотел разрабатывать никакие стратегии и варианты.              — Орловский, — сказал Вернер, состряпав сочувствующую физиономию. – Слышал о твоей потере. Прими мои глубочайшие соболезнования, мы все любили Глеба, как своего… — на этом месте Никлас нетерпеливо перемотал. Вернер умел работать языком на политической арене, но сам Орловский его не слишком жаловал. Когда-то с Кендаллом взять его в свой кружок по интересам показалось разумным. Он любил Шепарда и боготворил его, умел хорошо говорить, был ловок в щекотливых политических вопросах. Никлас остановил запись: — …Я получил твое прошение о срочном созыве Основателей. И одобрил его. Вопросы, которые ты поставил на повестку, действительно очень важны, но, честно говоря, я не понимаю, почему это Совещание нужно проводить лично. Можно ведь устроить голосвязь…              — Не понимает он, — хмыкнул Никлас чуть зло. – Одобрил… Как ты мог его одобрить, если у нас равные права Основателей, идиот! Но кажется, кто-то заигрался в политику и заразился необоснованной важностью…              Хмыкнув, Никлас продолжил запись:              — …Я связался с другими Основателями и получил от них согласие. Завтра мы будем на выбранном тобой месте, чтобы все обсудить лично. Наверное, все же давно пора. До встречи. И еще раз… прими мои соболезнования.              Отключив запись, Никлас связался со старпомом.              — Берем новый курс. Центр Аида, Память, планета Волков. Луна Алёна.              — Центр Аида, Память, Волков, луна Алена. Принято, сэр!.. Сэр, вы подниметесь на мостик? Команда уже беспокоится о вас.              — Поднимусь, — ответил Орловский и, приведя себя в порядок, бросил взгляд на последнюю оставленную запись. «Рождение Глеба». Чуть подумав, он взял её в руки и, некоторое время всматриваясь в название, все же принял решение избавиться и от последнего, что связывало его с прежней жизнью.              Спустя пару минут, чувствуя какое-то облегчение, он вышел из каюты, готовый предстать перед командой и обмануть всех в том, что он все еще остался прежним.