Сновидения

Стояла осень. На сером небе сгущались тяжелые грозовые тучи. Листья пожелтели и осыпались с деревьев, укутывая замерзшую землю махровым покрывалом. Они громко шуршали под ногами двух путников, которые быстрым шагом направлялись в сторону Мондштадта. Один из них был мужчиной, с плотно натянутым на голову капюшоном, за которым невозможно было разглядеть его лица. Он чуть прихрамывал на правую ногу, но, кажется, особого дискомфорта не испытывал. Второй путник – маленький мальчик с неровно отросшими синими волосами. Его правый глаз был закрыт повязкой из бинтов, а на теле виднелись свежие ссадины и ранки. Левый же глаз с интересом осматривал села и деревни, мимо которых проходили странники. Он засмотрелся на отдыхающих в зарослях кабанов и оказался позади, но мужчина тут же окрикнул его: – Кэйя! Не отставай. – Да, отец. Мальчик еще не до конца осознавал, что через несколько часов его привычная жизнь кардинально изменится; больше не придется путешествовать по землям Тейвата, ловя на себе презрительные взгляды местных жителей и стражников и слушая окрики детей: «Нищий, ободранец, бродяжка!». Не нужно будет спать под открытым небом и мерзнуть ночами от холода, не решаясь пригреться сбоку у отца, чтобы не получить очередной подзатыльник и не наткнуться на ненавистный взгляд. Кэйя устало плелся вслед, пока его спутник не остановился и не замер посреди дороги. – Здесь наши пути расходятся, – сообщил он, убирая с головы капюшон. – Ты не забыл наш уговор? – Не забыл, – тихо проговорил Кэйя. – Папа, не оставляй меня, пожалуйста. Я не смогу один… Я не справлюсь, – голос надломился, и в нем послышалось отчаяние. По щекам мальчика крупно побежали слезы. – Я не хочу… – Ты должен! – не терпящим возражения тоном оборвал его отец и, не давая времени на прощание, произнес. – Это твой шанс. Ты наша последняя надежда. Он сжал худые плечи мальчика в своих руках, но продолжал смотреть куда-то вдаль. Где-то за горизонтом, далеко на севере, была их родина, Кхаэнри’ах. Кэйя никогда не забудет этот взгляд, в котором смешались надежда и ненависть. Как никогда не забудет ураган, разразившийся той ночью, который чуть не унес его жизнь с собой. Гроза гремела, ливень шел стеною, все вокруг утопало в грязи. Кэйя промок насквозь, даже в его потертых сапожках была вода. Он с трудом перебирал ногами и то и дело шмыгал носом. На окрестности Мондштадта опустилась ночь, а мальчик, дрожа от холода, все продолжал идти вперед, сам не понимая куда. Вдруг вдалеке послышался шум колес и топот лошадей. По дороге ехала повозка, на которой восседал какой-то господин. Он затормозил в паре метров от ребенка и, спустившись на землю, удивленно воскликнул: – Мальчик! Что ты здесь делаешь? Где твои родители? Кэйя непонимающе уставился на незнакомца. «Что я здесь делаю?..». Мысли устало ускользали от него, голова неприятно потяжелела, и мир вокруг поплыл. Он не знал, что не упал на землю только потому, что его заботливо подхватили руки Мастера Крепуса. Очнулся Кэйя уже на следующий день, в поместье близ Мондштадта, которое носило гордое имя клана Рагнвиндр. Он лежал на диване возле камина, завернутый в плотное пушистое одеяло, натянутое до самого носа. Ему не повезло: он подхватил лихорадку, и еще несколько дней пролежал в бреду, изредка просыпаясь и прося воды. После тяжелой болезни не осталось почти никаких воспоминаний, кроме одного, расплывчатого и короткого: к нему подошел высокий господин с красными, забранными в хвост, волосами и такими же красными глазами, горящими огнем, и мягко спросил: «Как тебя зовут?». – Меня зовут Кэйя Олберич…– еле слышно прошептал мальчик и снова погрузился в сон.

***

То, что происходило в жизни Кэйи, не поддавалось никакому логическому объяснению. Он пытался списать свои сны на разыгравшееся воображение, но не мог объяснить одного: почему перестает понимать, что это все неправда, всякий раз, как попадает туда? И почему реальность с каждым днем становится все более расплывчатой?.. Кэйя перестал посещать бар, больше не задерживался на работе, чтобы помочь магистру, и старался не брать миссии далеко за пределами Мондштадта. Его кожа приобрела болезненный оттенок, под глазами появились мешки, лицо опало. Он очень уставал, мечась меж двух миров. Да и внутренне Кэйя изменился: стал более рассеянным и с каждого, даже самого простого задания умудрялся возвращаться с одним, а то и двумя ранениями. Джинн на это только вздыхала и качала головой. Она предпочитала не вмешиваться в дела капитана, если они ее не касались: не маленький, сам разберется. Однако, он все еще оставался ее другом, и потому Джинн просто не могла проигнорировать его болезненное состояние. В очередной день, когда рыцарь, зевая и сонно оглядываясь по сторонам, протянул ей отчет о выполненной миссии, она не удержалась и сказала: – Кэйя, может быть, уйдешь сегодня пораньше и, наконец, нормально выспишься? Но магистр даже не догадывалась, что Кэйя все то время, что не находился в ордене, спал. По двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Хотя сном это трудно было назвать: как только его голова касалась подушки, он сразу же оказывался на Винокурне. Сознание постоянно находилось в действии, даже если тело отдыхало. После нескольких дней таких перемещений, Кэйя решил сам для себя: теперь мир сновидений он будет называть «изнанкой». Существенных отличий между «изнанкой» и реальностью, кроме происхождения Кэйи и отсутствия Глаза Бога, не было, поэтому он довольно быстро приноровился к новому месту. Это оказалось легче еще и от того, что теперь рядом с ним находился человек, готовый всегда подставить свое плечо. Этот же человек в реальности своими действиями причинял только боль, и Кэйя поймал себя на мысли, что начинает злиться каждый раз, как вспоминает о нем. Свои чувства он годами прятал за маской безразличия, делая вид, что легко справился со смертью Мастера Крепуса и уходом Дилюка. Может быть, Кэйя и осознавал, что своим признанием обрекает себя на ненависть, но в тайне все же надеялся на понимание. Надеялся, что его не бросят вновь. И обида, взращенная семенами недосказанности и лжи, глубоко засела в его душе. Вот почему уже как две недели после той злополучной ссоры он не мог заставить себя посетить таверну. Дилюк быстро это приметил: обычно каждый вечер капитан предпочитал проводить в «Доле ангелов», но уже давно в баре не было слышно веселого голоса и глупых надменных шуток. Сначала хозяин таверны не придавал этому значение. Что здесь такого необычного? Сэр Кэйя наверняка просто загружен работой. Даже рыцари Ордо Фавониуса иногда занимаются делом, хотя их эффективность все равно продолжает оставаться на нуле. Да и зачем ему вообще думать об этом глупом капитане кавалерии? Без его дурацких подколов в баре наконец-то стало спокойнее работать. И все-таки что-то не давало виноделу расслабиться и продолжать так же непринужденно обслуживать клиентов. Он то и дело бросал взгляд на дверь, ожидая, когда на пороге появится знакомая синяя макушка. Где-то через неделю Дилюк сдался и, посмотрев на Розарию, которая теперь каждый вечер в одиночестве коротала время за барной стойкой, безразличным тоном спросил: – Что, сегодня опять пьете без своего собутыльника? Та только бросила холодный взгляд на бармена и произнесла: – А какое Вам дело? – Никакого. – Пф-ф, оно и видно, – Розария отпила еще немного «Полуденной смерти» из бокала и негромко продолжила. – В последнее время почти его не вижу, на улицах не появляется, за город не выходит. Так что он не только бар перестал посещать. – Мне не интересно. – Чересчур резко оборвал ее Дилюк. – Я вижу, что вам неинтересно. Просто констатирую факт. Вам же ведь нет никакого дела до обычных мондштадских пьяниц, верно? Бармен нахмурился. Он буквально кожей почувствовал, сколько в этой фразе было неприкрытой агрессии, но прежде, чем успел бы ответить, Розария уже оплатила выпивку и покинула таверну. С Кэйей определенно что-то происходило, но паниковать раньше времени не было в привычке у Дилюка. Он решил пока не вмешиваться в дела рыцаря и просто понаблюдать со стороны.

***

На «изнанке» дела обстояли куда лучше, чем в реальной жизни. Кэйя вышел из своего недолгого «отпуска» и в первое время едва справлялся с заданиями – слишком сильно привык к Крио Глазу Бога. Оказывается, элементальное мастерство сильно облегчает жизнь обычному человеку. Зато видеть мир двумя глазами доставляло ему огромное удовольствие: он то и дело останавливался на улице и подолгу смотрел на небо, пытаясь охватить взглядом все бесчисленные звезды. Кэйя вспомнил, как когда-то давно, поднявшись из-под земли после гибели королевства, впервые увидел небо и почувствовал, как голова закружилась от уходящей вглубь бескрайней синевы. Он тогда сильно испугался и первое время боялся поднимать глаза вверх. Мир показался ему невероятно огромным и устрашающим. Но что это было за королевство, из которого Кэйя бежал? И почему оно погибало? Он уже не мог вспомнить… После тяжелого рабочего дня Кэйя в сопровождении Дилюка направлялся в сторону Винокурни. Свою квартирку в Мондштадте он почти забросил, все свободное время проводя в особняке. Иногда Кэйя, как и сегодня, подолгу бродил по дому, впитывая в себя атмосферу старинного поместья и наслаждаясь приятной ностальгией. Воспоминания о беззаботном детстве неспеша проносились перед глазами. Казалось, что еще совсем недавно они с Дилюком под недовольные крики Аделинды на перегонки бежали в столовую, когда приходило время обеда. Крепус тогда обязательно отчитывал их и качал головой, пряча за газетой довольную улыбку. Когда Кэйя только появился в доме Рагнвиндров, Мастер волновался, что его сын не сможет принять в семью нового ребенка. Но его волнения оказались напрасными, и все прошло как по маслу: два, казалось бы, абсолютно разных мальчика быстро нашли общий язык и сдружились так, словно всю жизнь были вместе. Дилюк теперь постоянно таскал за собой Кэйю, предпочитая его компанию любой другой. Их часто можно было застать прячущимися в кустах винограда, тренирующимися на поле возле Винокурни или сбегающими из кухни с полными, набитыми сладостями карманами. А когда мальчики уставали от дневных приключений, их находили спящими в обнимку в одной из множества комнат поместья. Кэйя остановился посреди коридора, рассматривая портрет на стене. Он помнил тот день, когда была сделана эта фотография. Мастер Крепус тогда вернулся с длительной командировки в Фонтейне и привез с собой новое чудо техники – фотокамеру. Кэйя испугался непонятного устройства, сам до конца не осознавая почему. Даже после объяснений принципов работы необычного устройства, он только качал головой и тихо говорил: – Фото – это же все равно, что тень человека. Кэйе чудилось, что устройство это сфотографирует его душу, и навсегда запечатает ее на снимке. Но под громкие убеждения Дилюка, что «такой возможностью грех не воспользоваться» и «страху нужно взглянуть в лицо», он встал рядом с названным братом и опекуном и посмотрел прямо в объектив. Даже сейчас, глядя на фотографию, Кэйя видел, каким запуганным ребенком был тогда: плечи опущены, глаза смотрят с недоверием, а пальцы вцепились в края рубашки, оттягивая ее вниз. Он перевел взгляд на Мастера Крепуса. Тот стоял прямо по центру, держа обоих мальчишек за плечи и гордо улыбаясь в объектив. «Действительно, – подумал Кэйя. – Как-будто его душа навсегда осталась запечатлена здесь». Реальность, до которой уже нельзя дотронуться. Вот, что испугало его в тот день. Рыцарь долго разглядывал фотографию, мыслями погружаясь все дальше и дальше в прошлое, пока его в таком состоянии не обнаружил Дилюк. Он подошел к Кэйе и тихо спросил: – Скучаешь по нему? – Конечно, – капитан перевел взгляд с фотографии на Дилюка. – Он спас меня тогда, много лет назад, хотя мог оставить умирать на дороге. И дал крышу над головой, хотя мог отдать как сироту на попечение собора Барбатоса. Я до сих пор не понимаю, почему он так и не сделал… – Его бы совесть замучила. Ты же помнишь, каким он был человеком: честным, благородным. Всегда защищал слабых, всегда жертвовал своими интересами ради других. И чем ему отплатил Мондштадт? – Дилюк нахмурился и отвернулся к окну. – Впрочем, неважно, это все в прошлом. Кэйя взял его руку в свою и, чуть поглаживая, сказал: – Важно. Пока мы помним о нем, это всегда будет важно. Дилюк слабо улыбнулся и притянул его к себе, обнимая за талию. Кэйе показалось, что сейчас он счастливее любого человека в Тейвате. Он мог дотронуться до Дилюка и провести пальцами по огненным волосам, мог поцеловать его губы и получить поцелуй в ответ. Все-таки реальность гораздо приятней, чем застывшее мгновение на фотографии. – Я кое-что хотел тебе сказать, – неожиданно произнес Дилюк, чуть отстранившись. – Через несколько недель в Мондштадт вернутся Итэр с Паймон. Они собрались исследовать руины на Драконьем хребте и пригласили меня… Точнее, попросили о помощи, как обладателя Пиро Глаза Бога, отправиться с ними. Я согласился. – Вот как, – Кэйя напрягся и хмуро посмотрел на Дилюка. – Значит, ты отправишься в экспедицию на неопределенный срок в один из самых опасных регионов Тейвата? – Вообще-то, я хотел попросить тебя присоединиться к нам. Помощь такого опытного рыцаря всегда пригодится, да и ты, вроде как, все грезил о том, чтобы посетить проклятые останки Дракона. Что скажешь? – Хм-м, – Кэйя посмотрел в окно, вид из которого открывался прямо на заснеженную гору. Она всегда казалась ему таинственной и притягательной. Что-то манило его там, как будто ждало. Он перевел взгляд обратно на Дилюка. – Я пойду за тобой хоть на край света, ты же знаешь. Я согласен. – Отлично! Тогда нужно написать Итэру, что мы отправимся туда вчетвером… Кэйя не боялся заснеженной вершины. Напротив, подобные приключения всегда волновали его душу и пробуждали почти детское любопытство. Ледяные пещеры, руины древнего королевства, останки дракона Дурина, пораженного ядом… Что там ждало? С мыслями о предстоящем путешествии он лег спать… … И в очередной раз очнулся в квартире в Мондштадте. За две недели Кэйя уже привык к подобным переходам. Он ополоснулся холодной водой и сварил кофе, чтобы хоть как-то прогнать усталость. Ему, безусловно, нравилось существовать меж двух миров, но на краю сознания все чаще проскальзывала мысль: «Это ненормально! Ты не можешь жить фантазиями!». Кэйя не хотел признавать, что все это ложь. Он наконец-то жил и наслаждался жизнью, разве мог он позволить всему этому закончиться? Но его немало заинтересовали причины появления настолько реалистичных снов, не имеющих ни начала, ни конца. Вот, почему, стоя в дверях библиотеки, он решил обратиться к единственному человеку в Мондштадте, который мог бы ответить на все его вопросы. – И кто к нам пожаловал, – пропела бархатным голосом Лиза и сложила на стол пожелтевшие от времени свитки. – Вы та-ак редко заходите в библиотеку, капитан, что я даже порой забываю, как вы выглядите. – Работа не ждет, – сказал Кэйя, а про себя отметил, что, будь его воля, еще бы столько же не посещал Лизу. По коже пробежал фантомный заряд электричества, и рыцарь потер ладони друг о друга, в попытках прогнать наваждение. – Я пришел попросить у тебя совет о снах, как у лучшего специалиста по психологии в Мондштадте… – он обворожительно улыбнулся. – Или как у самой образованной девушки в этом городе, в зависимости от того, что тебе больше нравится. – Ах, в его словах так много лести и так мало смысла, – произнесла библиотекарша. – Сомнология – наука о сне, запомни это. Я только поверхностно изучала психологию в Сумеру, это не моя специальность, но, если хочешь, могу помочь в твоей маленькой проблеме. – На что ты намекаешь? – Ну же, сэр Кэйя, давно себя в зеркале видел? Выглядишь, как живой труп. Давай, задавай свой вопрос – мое время дорого стоит. – Хорошо. – Кэйя облокотился о стоящую рядом стойку и, собравшись с мыслями, спросил: – Ты знаешь что-нибудь об осознанных сновидениях? – Хочешь научиться контролировать сны и познать границы собственного разума? – Лиза слегка сощурила глаза, заискрившиеся искорками интереса. – Конечно, я знаю «что-нибудь об осознанных сновидениях». Когда я была подростком, то часто практиковала подобное: жаль, почти ничего не получалось – стоило мне осознать, что это сон, и я сразу же просыпалась. Она улыбнулась, прикладывая пальцы к губе, словно задумалась о чем-то. – О-о-о, это ощущение не забыть: наслаждение, ничем не ограничиваемое, кроме собственного воображения. Я думаю, определенные нейрофизиологические и нейрохимические факторы повышают вероятность возникновения спонтанных осознанных снов. Ученые считают, что осознанные сновидения чаще всего наблюдаются во время фазы быстрого сна, когда глаза человека… – Лиза, – осторожно прервал ее Кэйя. – Я не совсем об этом пришел поговорить. Я уже несколько недель вижу один продолжительный сон, который не имеет начала и конца. Как будто проживаю две жизни одновременно: и там, и здесь. Я засыпаю в своей квартире, а просыпаюсь… – Кэйя запнулся, явно не решаясь рассказать что-то настолько личное. – В общем, просыпаюсь уже в другом месте, и так по кругу. Лиза нахмурилась, озадаченно приложив палец к подбородку, а затем спросила: – Ты можешь контролировать эти сны? – Нет. – Ты понимаешь, что это сон, когда попадаешь туда? – Тоже нет. – Кэйя почувствовал, словно находится на допросе. – Тогда это не осознанные сновидения, – мягко произнесла библиотекарша. –Только если ты сам бессознательно не стремишься вызвать их каждый раз, как засыпаешь. Так ты хочешь контролировать эти сны? – Нет, – в очередной раз повторил Кэйя и почувствовал себя дураком. Зачем он вообще пришел поговорить об этом? Тем более с Лизой? Она всегда такая дотошная. – Просто я подумал, ты сможешь объяснить, почему со мной все это происходит… – Конечно, смогу! – улыбнувшись, воскликнула Лиза. – Очевидно, что ты бежишь от реальности. Ты разочаровавшийся в жизни человек, который вместо того, чтобы решать проблемы, запивает их алкоголем. Делаешь вид, что тебя все полностью устраивает, а сам то и дело, пока никто не видит, бросаешь печально-долгие взгляды в сторону одного юного господина… – Хорошо-хорошо, я тебя понял, можешь не продолжать! – затараторил Кэйя и улыбнулся. Лиза умела быть абсолютно бестактной, когда дело касалось чужих чувств. Впрочем, рыцарь не обижался на нее: за годы работы привык к подобным выходкам и неоднозначным намекам, которыми она разбрасывалась направо и налево. Он уже собирался покинуть библиотеку, как вдруг замер посреди прохода и, обернувшись, спросил: – Лиза, а ты знаешь, как прервать сон? Библиотекарша перебирала на кончиках пальцев электрический заряд и хитро улыбалась чему-то себе под нос. Она посмотрела на Кэйю и медленно, растягивая слова, произнесла: – Если осознать, что это сон не получается, то нужно убить себя. Во сне, разумеется. И сразу же очнешься.

***

Где проходит грань между реальностью и сном? Что такое сон, как не другая реальность? И стоит ли бежать от иллюзии, если она гораздо приятней настоящей жизни? Кэйя не знал. Единственное, что он понимал, так это то, что на изнанке ему легче дышать и легче просыпаться, сжимая в объятиях любимого человека. Он перестал жить: теперь все его существование сводилось ко сну, но что-то продолжало тревожить душу, какая-то недосказанность повисла в воздухе. Этим странным чувством Кэйя и объяснил свое спонтанное желание посетить бар и пропустить стаканчик-другой, прежде чем вернуться в квартиру. Розария встретила его своим холодным отточенным взглядом, и все равно капитану показалось, что она чуть приподняла уголки губ, когда он появился в дверях таверны. Сестра подвинула стул рядом с собой, приглашая Кэйю составить ей компанию. Он устроился и, неловко улыбнувшись, произнес: – Надеюсь, ты не скучала тут, пока я отсутствовал? – Ответь на свой вопрос сам, – сказала Розария и сделала большой глоток из бокала с вином. – Как ты считаешь, много ли в Мондштадте людей, с которыми можно разговаривать о чем-то, что не касается религии и выпивки? – Я глубоко обидел тебя, я вижу. Чем же мне заслужить свое прощение? – Кэйя игриво сощурил глаза. – Барбатос простит, и я прощу. Венти, по внешнему виду которого капитан заключил, что тот выпил уже не одну бутылку вина, поднял голову и громко произнес: – Я прощаю тебя! Вечер протекал незаметно. Кэйя успел отвыкнуть от приятного чувства опьянения, так еще и накатившая больше обычного усталость сыграла свою роль: он быстро начал клевать носом и терять суть разговора. Розария несколько раз пыталась выяснить, от чего же ее собутыльник выглядит так, словно не спал несколько лет, но он переводил взгляд и безучастно отвечал: «Просто было много работы». Сестра о чем-то говорила, а Кэйя поддакивал и кивал, все стремительнее теряя связь с реальностью, и наконец, опустив на стойку голову, провалился в неспокойный полусон. Дилюк весь вечер наблюдал за ним. Его лицо не выражало никаких эмоций, но в голове копошилось непривычно много мыслей, которые упорно твердили: «С ним не так ВСЕ». Бармен отмечал про себя болезненную худощавость Кэйи, осунувшееся лицо с заострившимися чертами и огромные синяки под глазами. Кожа, всегда имевшая приятный темноватый оттенок, стала бледной, желтоватой по цвету. Даже привычную улыбку его теперь оттеняла какая-то скрытая печаль. Что-то с силой сжало сердце Дилюка. Он почувствовал, что причастен к болезненному состоянию Кэйи, и вновь ощутил неприятный груз вины, который постоянно незаметным балластом висел на его плечах. Бармен провел весь вечер как на иголках. Он практически не вслушивался в разговоры посетителей и по нескольку раз протирал одни и те же стаканы, пытаясь занять свои руки хоть чем-то. Когда Розария, заметив, что Кэйя уснул, недовольно цыкнула и попыталась его разбудить, Дилюк подошел к ней и тихо произнес: – Оставь его, пусть спит. Сестра вопросительно подняла бровь и опустила руки. – Я поговорю с ним, когда он проснется. – Продолжил Дилюк. Она только одобрительно кивнула и, оплатив выпивку за себя и своего спящего собеседника, спешно покинула таверну. Долго Дилюку ждать не пришлось: Кэйя засопел сильнее, прокашлялся и поднял голову, сонно оглядываясь по сторонам. Заметив, что в баре не осталось посетителей, он встал и собрался покинуть таверну, как тут его остановил властный голос. – Не так быстро, сэр Кэйя. Рыцарь замер, не решаясь посмотреть в сторону бармена. Он все еще пребывал в некой прострации и даже не сразу осознал, кто этот человек, грозно взирающий на него из-за стойки. Или только по привычке кажется, что грозно? Тот Дилюк, которого он знал последние несколько недель, никогда бы не обратился к нему через это дурацкое «сэр». – Что такое, Мастер? – спросил Кэйя и чуть ухмыльнулся. – Ах, да, я же не оплатил выпивку… – Сестра Розария уже заплатила, – отрезал Дилюк и, постаравшись придать себе спокойное, располагающее к разговору выражение лица, продолжил. – Я бы хотел поговорить с вами кое о чем. Брови у Кэйи от такого заявления немедленно поползли вверх. Что это значит – поговорить? Разве не он в прошлый раз выгнал его из этого самого бара, не желая как раз-таки говорить? Рыцарь подошел ближе и осторожно обронил: – А нам есть о чем говорить? – Да, есть, – Дилюк сложил ладони в замок и перевел взгляд в сторону, как будто стыдился того, что собирался сделать. – Я должен извиниться за инцидент, произошедший несколько недель назад. Я не имел никакого права срываться на вас и тем более как-то ранить. Мне очень жаль. Такого больше не повторится. Дилюк бессознательно сжимал свои пальцы все крепче, как будто пытался подавить собственное упрямство. Когда такое было, чтобы винный магнат Мондштадта признавал свою вину? Нельзя было показаться слабым перед горожанами, тем более перед таким человеком, как Кэйя, который наверняка воспользовался бы твоей слабостью против тебя. Тем не менее, Дилюк переступил через собственные убеждения. Он поднял взгляд на рыцаря и постарался тут же подавить удивленный вздох: капитан молча глядел на него, с холодным, не присущим ему безразличием в глазах. – О чем вы говорите, мастер Дилюк? Я не в обиде, – отстраненно произнес Кэйя и скрестил на груди руки. – Я сам виноват, что начал вас провоцировать. Мне не стоило завязывать ссору. Забудем об этом. – Вот как, – сказал Дилюк, не веря собственным ушам. Подобная реакция была присуща ему, но никак не самодовольному рыцарю. – Да, конечно, забудем… А ожог? Уже не болит? Кэйя впервые за долгое время вспомнил о ранении. Он оттянул край рубашки и, заглянув внутрь, увидел красные, практически незаметные, пятна на коже. Рыцарь задумался: а ведь ему за все эти дни не приходилось испытывать неприятных ощущений от прожженной кожи. Как-будто, собственное тело предало его и отказывалось посылать мозгу болевые импульсы. – Ничего страшного, в конце концов, у меня на теле есть шрамы от гораздо более устрашающих ожогов, чем этот, – все также деланно холодно продолжил Кэйя, чувствуя подступающую к горлу злость. – Это все, что вы хотели узнать? – Нет, не все. Вы болеете? – В лоб бросил Дилюк и тут же пожалел о сказанном: Кэйя нахмурился сильнее обычного, а глаз его заметал молнии. – А с чего вы решили, что вас это касается? Нет, я не болею, и свое состояние с посторонними людьми обсуждать не намерен. – Рыцарь разгневался окончательно и, не желая слышать более ни слова, круто развернулся на месте и направился к выходу. Он крепко сжал ладони в кулаки, не позволяя бушевавшим внутри эмоциям вырваться наружу. Кэйя не мог объяснить, откуда на него накатила такая огромная волна негодования, затмевающая весь здравый смысл. На несколько секунд он замер возле двери и, не оборачиваясь, холодно произнес: – Спокойной ночи, Мастер Дилюк. Бармен ничего не ответил. Он так и остался стоять на месте, ошарашенно смотря в след уходящему капитану.

***

Дилюк помнил тот вечер, словно это было вчера, а не тринадцать лет назад. Он разбил дорогую антикварную вазу, за что был сурово наказан Аделиндой: остался без сладкого на ужин и должен был немедленно лечь спать, но все никак не мог сомкнуть глаз. Он сидел на широком подоконнике и с тоской смотрел в окно – скоро должен был вернуться Мастер Крепус. Ужасная буря, разразившаяся той ночью, заставила его сильно разволноваться: почему отец так задерживался? А что, если с ним что-то случилось? Но вот вдалеке показался желтый, разрезающий ночную мглу, свет фонаря. Небольшая повозка затормозила возле входа в поместье, и из нее вышел высокий мужчина с огненно-рыжими волосами, которые ярким пятном выделялись на фоне ночной мглы. Он что-то нес в руках. Сначала Дилюк подумал, что это мешок или тряпки, непонятно зачем понадобившиеся его отцу, но приглядевшись повнимательней, осознал – это человек. Очень маленький человек, с головы до ног укутанный в плащ. Он слез с подоконника и буквально пулей вылетел из комнаты, слыша в коридоре какой-то шум и басовитый голос отца, отдававший указания: – Аделинда, отнеси в гостевую спальню аптечку и грелку. Нужно будет разжечь камин и сварить лекарственный отвар. Служанка, не задавая лишних вопросов, принялась выполнять поручения, но заметив высунувшегося из спальни Дилюка, громко шикнула, взглядом приказывая ему вернуться внутрь. Мальчик сидел на полу и ухом прижимался к двери, стараясь уловить хоть какой-нибудь шум. Он даже не успел разглядеть ребенка, которого принесли в дом. Через полчаса Дилюк вышел из комнаты, чтобы найти отца и все разузнать лично. В гостевой спальне ярким пламенем горел камин. В комнате было жарко, даже душно, но никто из взрослых не открывал окна, боясь запустить губительный для больного сквозняк. На диване лежал мальчик с неровными синими волосами и промокшей от дождя повязкой на правом глазу. Его бледные губы были чуть приоткрыты, он тяжело и быстро дышал, как будто в спальне не хватало воздуха. Ребенок дрожал как осиновый лист, хотя был укрыт с головы до ног тяжелым пуховым одеялом. Дилюк на цыпочках подошел к стоящему возле постели отцу и тихо спросил: – Папа, а кто это? – Не знаю, сынок, – ответил Мастер Крепус. – Я нашел его на дороге между Мондштадтом и Винокурней. Должно быть, он сбежал от родителей, или его просто оставили здесь. «Оставили? – подумал Дилюк. – Как можно оставить собственного сына?». Мальчик зашевелился в постели и что-то забормотал, мотая головой из стороны в сторону. Аделинда, все это время стоявшая позади, подошла к больному и положила ему на лоб тяжелую влажную повязку. – Бедняжка, сколько же времени ты провел под дождем? – она покачала головой. – Еще и раны по всему телу, и этот глаз. Несчастный ребенок. – Дилюк, иди-ка к себе в спальню, – сказал Крепус и перевел взгляд на сына. – Ему сейчас ничем не помочь. Нам остается только ждать. На этот раз младший Рагнвиндр не смел ослушаться и послушно поплелся в комнату. Маленький гость очнулся на следующее утро, под присмотром Аделинды выпил приготовленный лекарственный отвар и почти сразу же впал в очередную горячку. Все, что он успел сказать Мастеру Крепусу, это свое имя: Кэйя Олберич. Температура не спадала еще три дня, и служанки по очереди караулили у постели больного. На четвертый день рано утром он очнулся и, первым, кого увидел, разлепив слипшиеся веки, оказался мальчик с растрепанными, торчащими во все стороны, рыжими волосами и такими же рыжими, горящими огнем, глазами. На его бледную кожу с россыпью веснушек на щеках падали первые утренние лучи, а волосы окаймлял солнечный свет, льющийся из окна, из-за которого мальчик выглядел как волшебное существо из сказок. Заметив пробуждение Кэйи, он громко ойкнул и отскочил в сторону. Аделинда, мирно посапывающая в кресле, очнулась и, вперив руки в бока, грозно посмотрела на него. – Господин Дилюк, кажется, я говорила вам не приставать к нашему гостю. Кэйя сел на кровати и внимательно посмотрел на мальчика с рыжими волосами, который, опустив глаза в пол, переминался с ноги на ногу. Он все еще видел в нем то красивое неземное существо, которое нависало над его постелью, ожидая пробуждения. «Так выглядят ангелы?» – спросил сам себя Кэйя. Ни тогда, ни через годы, проведенные в поместье Рагнвиндров, он не смог ответить на этот вопрос. Даже после того, как Кэйя прижился в новой семье, он все еще продолжал видеть в Дилюке не просто друга, а нечто большее. Мальчик еще не знал, что это за чувство, зарождающееся в душе и крепчающее с каждым днем все сильнее, но был уверен в одном: за этим «ангелом» он пойдет хоть на край света. «Он мое спасение от проклятия, он мое освобождение от гнета прошлого, и он же мое наказание за все свершенные грехи»