Сновидения

Целая неделя прошла с того дня, как Кэйя и Дилюк вернулись на Винокурню. Наслаждаясь теплым мондштадским солнцем и свежим майским воздухом, рыцарь лежал под тенью раскидистого дуба и вдыхал терпкий запах винограда, разносившийся по округе. Он решил оставить свои тяжелые мысли о Кхаэнри’ахе, который, скорее всего, никогда и не существовал, а только был глупым наваждением, появившимся вследствие травмы головы… По крайней мере, Кэйя искренне хотел в это верить. Но его сердце то и дело предательски ускорялось при мыслях о древнем королевстве. Тяжелые тени сгущались вокруг, из них показывались окровавленные, сожженные до костей руки, тянущиеся к нему, как к своему спасителю. «Ты наша последняя надежда» – повторял ледяной, полный ненависти голос. Грохот стен, раскалывающаяся напополам земля и плач, полный скорби. Крики о помощи, тяжелые болезненные стоны, запах паленого мяса и сладковатый запах крови, напоминающий запах винограда, что рос в саду, где он провел свое детство и юность… Кэйя покачал головой, прогоняя непрошенные видения. Он устал от постоянных тревог и волнений. Тело налилось свинцом, рыцарь глубоко вздохнул и закрыл глаза, погружаясь в долгожданный спасительный сон. То, что предстало перед ним, не было похоже ни на одно из мест, что Кэйя видел за свою недолгую жизнь. Он словно парил в воздухе, окруженный белыми кучевыми облаками, но не мог двинуться с места. Внезапно перед ним вспыхнул столп голубых и зеленых искр, и возникла фигура крылатого юноши, облаченного в белый балахон. Его синие косы и такие же синие, наполненные духом свободы глаза были хорошо знакомы рыцарю. – Венти?! – воскликнул Кэйя, руками прикрываясь от яркого голубого свечения. – Или ты… Нет, не может быть… – Ты уже обо всем догадался, мой друг, – сказал Барбатос, пальцами перебирая струны лиры. – Не пора ли тебе сделать выбор? – Выбор? Какой выбор? – Кэйя, я дал тебе достаточно времени, чтобы подумать и принять верное решение. Я знаю, как ты страдал все это время, мечась меж двух миров и меж двух государств, но ждать больше нельзя. Я спрошу еще раз: ты выбираешь остаться в блаженном неведении и не знать больше горечи и печали, или вернуться туда, где придется сражаться за собственное счастье? Венти печально глядел на рыцаря. Ничто человеческое не было чуждо архонту, и он знал, что на месте Кэйи выбрал бы сам. Барбатос никогда не забывал старых друзей, сколько бы тысячелетий не проходило. Барбатос никогда не прощал себе ошибок, сколько бы не совершал их вновь и вновь. Но если есть возможность принести хоть одной душе в этом мире облегчение, если есть возможность спасти друга от подобной участи и подарить ему счастье, о котором мечтал он сам, то… – Я не хочу делать выбор! – крикнул Кэйя, сжимая ладони в кулаки. – Почему я вообще должен что-то выбирать? Я хочу жить в этом городе и оставаться рядом со своими друзьями, рядом с Дилюком! Неужели после всего пережитого я не заслужил простого человеческого счастья? – Ты прав, – тихо сказал Венти, прикрывая глаза. Он уже знал ответ, который получит. – Тогда я спрошу по-другому: ты сможешь остаться здесь, зная, что твои друзья будут страдать без тебя? Кэйя непонимающе уставился на архонта. Происходящее до сих пор не укладывалось в голове, а вопросы Венти становились все сложнее и запутаннее. Он опустил взгляд вниз, туда, где должна была находиться земля, но столкнулся только с бескрайним звездным небом под ногами. У него снова закружилась голова, как тогда, в детстве, и Кэйя отшатнулся в сторону. – Я не хочу причинять боль друзьям. Ночное небо поглотило воздушные облака, и рыцарь, не удержавшись, упал вниз, прямо в бескрайнюю темноту космоса… Он очнулся на том же месте, под тенью дуба, от собственного бешено стучащего сердца. Кэйя тяжело дышал, словно ему не хватало воздуха. Та бесконечная затягивающая пустота, в которую он чуть не свалился, стояла перед глазами. И в глубине души он прекрасно знал, что никогда не сможет просто забыть о своем прошлом. Кэйя с силой вжимал пальцы в голову, нервно дергая спутанные синие волосы. Он опять ничего не понимает. Он опять не запомнил свой сон.

***

Дилюк вошел в комнату, не стучась. Кэйя не мог не заметить несвойственного ему поведения: поникший усталый взгляд, устремленный в пол, нервно сжатые руки и чуть поджатые уголки губ. На его лице было странное нечитаемое выражение, словно он вел скрытую борьбу с кем-то внутри себя. – Что-то случилось? – тихо спросил рыцарь, приподнимаясь с кресла. – Нет, ничего, – Кэйя буквально кожей почувствовал ложь, вырвавшуюся из его уст. – Не хочешь прогуляться вниз до реки? Закат сегодня будет очень красивым… – Хочу. Они шли медленно, каждый погружен в свои мысли. Кэйя развлекался тем, что пинал по земле маленький камешек. Он чувствовал себя ужасно неловко, словно не было этих долгих месяцев, прожитых с Дилюком под одной крышей, и потому решил прервать затянувшееся молчание: – Ты что-то хотел обсудить? Винодел как будто очнулся ото сна, поднял на него печально-долгий взгляд и вымученно улыбнулся. В красных глазах вспыхнули звезды, и Кэйя почувствовал, что влюбился в него заново, как тогда в детстве. На берегу этой самой реки. – Я просто хотел посмотреть с тобой закат. Неужели нужен веский повод, чтобы прогуляться со своим парнем? – Прости, – тихо ответил Кэйя. – Мне показалось, что тебя что-то тревожит… – Все нормально, Кай. Я просто немного устал. В полном молчании они дошли до берега. Рыцарь сел на песок, нагретый теплым майским солнцем, и стал всматриваться в лазурные волны, неспешно текущие впереди. Вдалеке только-только разгорался закат, ознаменовавший собой окончание дня. На самом деле Кэйе никогда не нравились закаты: слишком вычурные, слишком много оттенков на небе, как будто его насильно пичкают всевозможными красками, от желто-красных до сине-фиолетовых. Но когда солнце еще не до конца скрывается за горизонтом, и ночь не успевает поглотить день, остается тонкая полоска света, яростно контрастирующая с темнотой надвигающейся мглы. Эффект длится всего пару минут, но Кэйя знает – это лучшая часть представления. Дилюк сел рядом и положил свою голову ему на плечо. Он все также молча вглядывался в даль, слушая тихий плеск волн. Рыцарь хотел бы растянуть этот полный очаровательной нежности момент на вечность. На небе вспыхнула та самая последняя полоса яркого солнечного света, и Дилюк, подняв голову и закрывая глаза, приблизился к лицу Кэйи, накрывая его губы своими. Долгий, нежный поцелуй, наполненный какой-то непонятной горечью и скрытой щемящей сердце тоской, выбил из них обоих последние силы, и рыцарь внезапно осознал: «Это прощание». – Проснись, Кэйя. И прежде, чем он успел бы произнести хоть слово, в живот ему вонзился холодный острый нож. Боли не было – вообще ничего не было, только мир вокруг почему-то начал медленно кружиться и уплывать куда-то вслед за волнами. Кэйя обмяк и тяжело рухнул в заботливо подставленные руки. Кровь быстро расползалась по рубашке теплым багровым пятном, капая на песок. Совсем не отличишь от виноградного сока. Рыцарь почувствовал на щеках влагу, но глаза его оставались сухими. То плакал Дилюк, роняя горькие слезы ему на лицо. Он медленно гладил синюю макушку, пальцами перебирая сухие пряди; вжимал в себя Кэйю, убаюкивая его, как младенца, и утешающе бормотал: – Прости, Кай, прости. Ты сам выбрал уйти… Дилюк шептал, захлебываясь в слезах. Он дрожал, как осиновый лист, хотя холодно было рыцарю, а не ему. Солнце полностью скрылось за горизонтом, и мир вокруг погрузился в непроглядную мглу. Кэйя медленно закрыл тяжелые веки – и долгожданный покой наконец-то настиг его.

***

За окном палаты занимался рассвет. Первые утренние лучи падали сквозь полупрозрачные шторы прямо на прикроватную тумбочку, освещая лежавший на ней Крио Глаз Бога, который впервые за долгие недели засиял голубоватой элементарной энергией. В другом конце комнаты стояло кресло, на котором, подложив кулак себе под щеку, мирно дремал Дилюк. Кэйя стеклянными глазами смотрел в окно и недоумевал: как может быть рассвет, если только что был закат? Он хотел приподняться на кровати, но сил хватило только на то, чтобы перевернуться на другой бок. Сознание буквально распадалось на куски, не давая собрать воспоминания в цельную картину. Он словно плыл в густом болоте, в который изредка попадали лучики света в виде обрывков воспоминаний пережитого похода и долгих недель, проведенных на Винокурне. Последнее, что удалось вспомнить Кэйе, это то, как они вместе с Дилюком наслаждались закатом на берегу реки. Но дальше – пустота. «Я уснул, – подумал Кэйя, повернув голову в сторону спящего винодела. – И мне опять снятся кошмары». В голове стоял туман, а мысли путались, так и не доходя до сознания. Единственное, что не отпускало его и не позволяло вновь свалиться в забытье, было безумное, давившее на мозг, наваждение: надо срочно проснуться, чего бы это не стоило. Внезапно, в сознании Кэйи промелькнул знакомый фиолетовый подол и треск электричества. Было ли это видением или очередной игрой воображения, он сказать не мог, зато сумел в темноте собственного разума различить слова, произнесенные девушкой в ведьминской шляпе, чье имя он никак не мог вспомнить: «Если осознать, что это сон не получается, то нужно убить себя… И сразу же очнешься». Кэйя бросил взгляд на светящийся в лучах утреннего солнца Крио Глаз Бога. Дилюк, должно быть, сильно волнуется, если рыцарь действительно заснул прямо во время прогулки и никак не может очнуться. Он протянул руку и схватил стекляшку так крепко, как позволяли собственные силы. Кэйя ощутил знакомый заряд элементарной энергии и начал неспеша колдовать осколок льда. Всего десяток сантиметров в длину, но острый, как нож, и опасный, как меч, если суметь им правильно воспользоваться. Практически идеальное оружие. Кэйя знал: ему хватит сил попасть в артерию и прервать этот кошмар до пробуждения, даже если придется захлебнуться в собственной крови. Он повертел осколок в пальцах и, не спеша, поднес его к шее. Действовать нужно быстро и резко, чтобы не дать рефлексам невовремя отдернуть руку. Чтобы очнуться от кошмаров и вернуться к Дилюку, который, он уверен, с нетерпением ждет его возвращения. – Кэйя?.. – послышался тихий голос из угла палаты. Рыцарь дернулся. Он знал: этот человек – подделка, лишь копия его названного брата, которая ненавидит его и только ждет момента, чтобы бросить вновь. Нужно быстрее проснуться, пока не стало слишком поздно. Кэйя рвано выдохнул. Осколок взмыл в воздух и опасно приблизился к шее, едва касаясь тонкой кожи, как вдруг ладонь рыцаря оказалась в крепкой хватке чьих-то горячих рук. – Ты что творишь?! Руки Кэйи оказались сжаты по обеим сторонам кровати, а сверху над ним нависал Дилюк, в глазах которого читался неподдельный ужас. Температура в комнате поднялась на несколько градусов. Ледяной осколок моментально растаял, оставляя после себя лужицу воды. Часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды, минуты, часы, которые провели два брата, смотря друг другу в глаза. Кэйя не дышал. Нет… Это не сон. Это не кошмар. Это и есть реальность. Правый глаз скрыт под повязкой и неприятно покалывает, а живущее там проклятье ожидает своего часа, чтобы вырваться наружу и открыть всему Мондштадту ужасную правду, которую долгие годы скрывал капитан. Кхаэнри’ах не выдумка. Кэйя – пешка в будущей войне между Тейватом и проклятой страной, а судьба рыцаря уже предрешена Богами. Нет. Кэйя – предатель, который просто использовал семью Рагнвиндров ради своих корыстных целей, а когда наступил нужный момент, отвернулся от лучшего друга, оставляя его один на один со смертью отца. Нет! Кэйя врал, врет и всегда будет врать, а доверять ему можно в лучшем случае лишь наполовину. Так всегда говорил Дилюк. – Нет… – просипел рыцарь хриплым голосом. – Отпусти… Дилюк не смел шелохнуться. Он все так же крепко сжимал его запястья, хотя Кэйя, выбившись из сил, уже давно не сопротивлялся, и только слабо дергал головой из стороны в сторону, что-то бормоча себе под нос. Послышался тихий всхлип. Затем еще и еще. По осунувшемуся от долгой, тяжелой болезни лицу побежали первые крупные слезы, и ледяными каплями скатывались вниз, застревая в сухих синих волосах. В горле встал ком, смешанный с привкусом соли. Кэйя плакал, плакал, как ребенок, сопя носом и проглатывая глухие стоны. Плакал так, словно отец вновь бросил его под дождем в чужом государстве, обрекая на жизнь шпиона и предателя. Больше некого стесняться и нечего скрывать: пусть лучше втопчут в грязь и, стыдясь, отвернутся, чем продолжать молча сносить оскорбления и улыбаться с закрытыми глазами, чтобы никто не видел пустых, безжизненных зрачков. И впервые плача навзрыд перед кем-то, он ощутил себя по-настоящему беззащитным и слабым, будто не было всех этих долгих лет лжи и предательства. Давило и болело в груди так, словно зашитая прозрачными нитками рана снова открылась и густой кровью обнажила сердце. Дилюк смотрел, не веря своим глазам: Кэйя жив, он дышит и говорит, и впервые за всю его жизнь плачет. Но мальчик, появившийся в доме Рагнвиндров, никогда не проливал слез и не показывал слабости: он всегда оставался спокоен и невозмутим. И Дилюк очень хотел тотчас отвернуться, спрятаться подальше вглубь комнаты, лишь бы не видеть и не слышать горького плача и страданий названного брата, но что-то не позволяло ему уйти. Это что-то давило на голову, до боли сжимало сердце, и кричало: «Ты должен остаться». Пусть Кэйя совершил ошибку тогда, не разделив с ним горе, но это был не повод Дилюку совершить точно такую же ошибку вновь. – Кэйя, – тихо сказал он, пальцами вытирая горячие слезы, бегущие по смуглым щекам. – Мне так жаль. Но теперь все хорошо, все изменится. Я больше не уйду. Дилюк слегка улыбнулся и, запустив руки под белую больничную рубашку, осторожно обнял дрожащего рыцаря, лбом прижимаясь к его плечу. Сердце бешено стучало в груди, намереваясь любой ценой вырваться из нее. Кэйя носом уткнулся в рыжую макушку, тая в утешительных объятиях и пальцами хватаясь за тяжелый сюртук. Всхлипы становились все реже, а глаза неприятно закололо от обильного количества слез. Он перестал дрожать, но крепче прижался к теплой груди Дилюка, руками обвивая его шею и ощущая себя беспомощным маленьким мальчиком, каким был когда-то давно, до того, как попал в Мондштадт. Прежде, чем провалиться в глубокий сон, Кэйя почувствовал подступающую слабость и на последнем, едва слышном всхлипе, робко произнес: – Спасибо…