Искажение

Не чувствую тела. Вернее, чувствую, но оно как будто чужое. Холодное и дрожащее. Не могу никак прийти в сознание. Оно постоянно ускользает от меня, как случайные вспышки света в тёмной комнате. Той, где лежу я. Но мне, кажется, не страшно. Меня накрыло вялым покоем. Грудь что-то постоянно греет как нежный горчичник, и к моей кровати часто приходят. Бархатный шёпот, шёлковая ладонь касается щеки, щекочущее ощущение в левой руке, будто её игриво покусывают. «Умница», — различаю я в пелене озноба и полусонности. Представляю улыбку за этим голосом. Довольною и…коварную. Ничьим улыбкам нельзя верить, я это знаю. А беспочвенным похвалам, тем более. В следующий раз, когда удаётся ухватиться за явь, я соприкасаюсь с плотным полотном воды. Что за омовение? Как я попала в церковь? И тут меня ударяет паника. Нет, нет, нет! Я же нечисть, надо мной нельзя проводить святое омовение! Бросаюсь в случайную сторону, понятия не имея, есть ли передо мной какой-то проход или всего лишь кусок не до конца распахнутого мира бодрствования. Но кто-то ловит меня и крепко, очень собственнически обхватывает руками. «Не бойся, лапа! Я не сделаю тебе больно», — говорит неизвестная. Уверена, за всю жизнь многие пытались меня в том убедить. И делали прямо противоположное. А может и не пытались. Все были со мной честны, просто я вовремя не понимала их намёков. Чужая душа как пасть — одна единственная ошибка, даже самая маленькая, и тебе что-нибудь откусят. А виновата буду я. За то, что не сделала всё как надо. За то, что позволила себе ошибиться. — Потерпи немного, душенька! Мне лишь нужно увидеть все твои свежие и сочные ранки. Сознание вновь куда-то убегает как безумная звезда, что самоубийственно мчится к земле, подальше от родного мира, и воздух перестаёт меня держать. Только это милое тепло, льющее из груди, остаётся со мной. Меня похищает странный сон. В нём я вижу…вроде себя. Но иную. Полную сил и смелости. Или мне так чудится? Я смотрю вдаль, на горизонты поля, усеянного маками. Но не красными, а голубыми, как чистое безмятежное небо. Я ненавижу этот цвет. Стоило мне об этом подумать всё голубое было изгнано. И на смену ему пришёл багрово-красный, утопивший в себе небо и расцветший, как раскрывшиеся раны, на поле в новых маках. Да, это красивый цвет. В нём есть душа, не холодная и тёмная, мощь и что-то просветляющее. И красный напоминает мне о нём. О его глазах. Немного пугающих, но не злых. Всевидящих, стойких, бесстрашных и добрых. Он сказал, что любит красный цвет. Ведь это цвет страсти и огня. Огонь — очень опасная, но и прекрасная стихия. Я мечтала быть такой же, как он. Но…о ком я? Я знаю, что он мой друг. Или был им когда-то… Я должна пойти и узнать. И не только о нём. Может, я ещё смогу стать сильнее. Может, ещё смогу всё изменить. Но я уже пролила кровь, и это никак не исправить.

***

Некое подобие света просачивается в комнату, добавляя к её тёмно-розовому полумраку синеватый отлив. Чужая кровать. Но мягкая. Где это я? Давно ли у меня появилась крыша над головой? И та, что якобы хочет гостеприимно оберегать, а не с грохочущим злорадством обвалиться? На шее задёргалось что-то прохладное. Кварцевое ожерелье. Сонливость тут же сдалась под напором отрезвляющего пробуждения. Какого чёрта оно всё ещё на мне? Моментально вспоминаю последние злоключения, завершившиеся тем, что я в полном изнеможении таки прибыла к вампирше. Но теперь я знаю, что по поводу заброшенных домов она не врала… Душу парализуют ужасающие воспоминания, но внезапные движения ожерелья возвращают меня к настоящему. Как это понимать? Дух Серласа решил сопровождать меня? Он не зол, что я взяла ожерелье? Не верится, что Серлас может быть злым призраком, но после того, как я влезла в его останки и забрала последнюю ценность… Хоть мне это было нужно, чтобы вернуть воспоминания, всё равно вышел паршивый поступок. И ещё я сделала что-то бесстыжее, когда поблагодарила Серласа в лесу. Но не могу вспомнить, что именно. Возможно, оно и к лучшему. Я с трепетом глажу причудливый талисман и ладонями обнимаю его. Их тут же заполняет нежное тепло. Вроде знаки мне подают дружелюбные. Правда, вероятная необходимость поддерживать какое-либо словесное общение с Серласом меня не слишком радует. Смогу ли я слышать его голос? Или как-то видеть лицо? Но если Серлас вновь возникнет передо мной в трупном виде, будет, наверное, страшновато. Не лучше ли бы ему было уйти туда, куда и полагается селиться духам после смерти? Или…он теперь заточён в ожерелье? А вдруг это из-за меня? Что, если я должна была оставить ожерелье вмести со останками Серласа? Ох! Талисман заволновался в моих ладонях. Раскрыв их, я обеспокоенно посмотрела на него. — С-Серлас, ты слышишь меня? — вымолвила шёпотом, приблизив чистый кварц к лицу. Надеюсь, мой голос не звучит также глупо, как я его слышу. А вдруг сейчас не подходящее время для общения, и Серлас «отдыхает»? Ожерелье утвердительно подпрыгнуло, едва не соприкоснувшись с моими губами. — Ты сейчас внутри оберега? Талисман тут же повторил предыдущее движение. Фух, ладно, вроде это не так сложно. И с Серласом мне всё же поспокойней, чем с другими…людьми или им подобными. — Ты…Мы…Я в безопасности? Серлас внезапно оцепенел. Через грудь прошёл отяжеляющий холод. — Э-Это значит нет? Ожерелье не шевельнулось. Спокойно. Возможно всё не так плохо. Придётся прибегнуть к…маленькой хитрости, чтобы избавиться от лишней двоякости в ответах Серласа. Я немного разъединила кисти и на манер миниатюрного мостика положила ожерелье на провал между ними. — Серлас, если з-захочешь ответить на вопрос «нет», то прыгни, пожалуйста, на левую ладонь. Если «да», то на правую... Всё понятно? Серлас поспешил ответить скачком на правую ладонь. — Хорошо…Как думаешь, здесь безопасно? Ожерелье так и не двигается. Думаю, вывод следующий: Серлас просто не знает ответа на этот вопрос. Это, в любом случае, в моих обязанностях осознать, куда я на сей раз попала. — С-Серлас, извини, ты ведь не возражаешь, что я сейчас ношу это ожерелье? Прыжок был совершён налево. — П-Понятно, ты очень добр, спасибо! Но я должна ещё кое в чём убедиться. Ты внутри по своей воле? Ожерелье замерло в некоем недосягаемом мне чувстве. Его недвижность вряд ли длилась долго. И всё же моё вечно беспокойное сердце начало усиленно биться о стены своего дома. Талисман уверенно подскочил в воздух, и плотно, словно хотел оставить отчётливый след приземления, сомкнулся с ладонью. Правой. Я радостно выдохнула и погладила одушевлённый оберег. — Это замечательно…. Мне безумно приятно, что ты теперь со мной. И ещё раз спасибо, что вытащил из заброшенного дома! Красные камешки-звёзды вокруг кварца зажглись подобно гирляндным огням, вызвав у меня мечтательную улыбку. Жаль, что Серлас не может говорить. Возможно, я бы смогла многое узнать от него. Но при нынешнем положении вещей смогу этого добиться, только если буду задавать вопросы, на которые он ответит либо утвердительно, либо отрицательно. Вряд ли есть другие варианты. Увидев своё кварцевое отражение, я вдруг поняла одну страшную вещь, которую почти упустила из вида. Тело заполнилось жаром и стыдливой дрожью. Серлас теперь меня и видит… Руки тут же кинулись закрывать грудь, но напрасно: она, к счастью, была одета. Так...но я же смогу просто снять Серласа, чтобы не носить его абсолютно везде? Я наклонила голову, чтобы перекинуть через неё ожерелье. Но стоило мне это сделать, как талисман отчаянно задёргался. Чёрт. Такой жест был бы понятен и слепому. — Серлас, в чём дело? — опешила я, вновь отворяя ладони для него. — Ты не хочешь, чтобы я тебя снимала? Мгновенно ожерелье вскочило на правую ладонь. — Ни при каких условиях? Серлас и не сходил с правой кисти. — На то есть очень веская причина? — тяжело и смущённо вздохнув, спросила я. В третий раз ожерелье прижалось к одному и тому же месту. —…Ладно. Раз ты считаешь это нужным, то пусть так и будет. Я верю тебе. И… в любом случае, счастлива твоему присутствию, — выпалила я, хоть и не уверена, были ли все мои чувства согласны с последней фразой. Ожерелье «молча» прижалось к груди, продолжая ласково согревать её. С таким милым оберегом ко мне точно придёт больше сил. А насчёт щекотливых ситуаций должно найтись какое-нибудь решение…Надеюсь. Я свесила ноги с хлопковой кровати, из которой совсем не хотелось высовываться, и задумчиво посмотрела в сторону окна. Итак, заброшенные дома — не выход отсюда. Ну я хотя бы лично убедилась в этом. Что, наверное… похвально в определённой степени. Правда кажется, что-то во мне там умерло от ужаса. И всё никак не вернётся к жизни. Но там же я нашла новые воспоминания. Было это случайностью или нет? Ощущалось всё так, словно они были заточены в ожерелье Серласа. Как и почему он оказался в том доме, а точнее в этом мире? По схожим ли причинам попал сюда в заложники? Нет, Серлас же умер, значит оказался здесь после смерти в отличие от меня… Или он изначально был частью этого мира? Нет, оно маловероятно: жизнь Серласа явно проходила в человеческой истории, в средневековье, расцвет религиозных войн, следовательно, это вовсе не родной его край. И мои воспоминания… Их намеренно «спрятали» близ Серласа? Или мне стоит искать смысл всего этого поглубже? Например, в некоей связи между мной и Серласом, чем и объясняется моё почти инстинктивное доверие к нему? Или, если предположить, что в этом мире всё подчинено определённой воле, то может ли то быть знак? Или даже урок? Я вспомнила про надпись на обереге, и тут же перевернула его. Живи, чтобы жить. Это не послание? Если инициатор этой затеи осведомлён о моих нынешних обстоятельствах в подробностях, то у него либо очень глумливое чувство юмора, либо слишком завышенные ожидания. Последнее, видно, можно сказать о всех моих потерянных близких. Контакт с последними воспоминаниями, даже о лучшей подруге, вышел необнадёживающим. Я даже не хочу думать об этом вопреки своей нелатентной любви к размышлениям. Кардинальные выводы ещё, в любом случае, делать рано. Возможно, потом будут и более…нежные воспоминания о матери. И более оптимистичные с лучшей подругой, ахах. Очень озадачивает и этот странный сон, про какого-то друга с красными глазами. Удивительно и то, что у меня есть ещё кто-то из друзей… Ох, да уж, нам с Серласом ещё много о чём будет поговорить. Ладно, разберёмся для начала с самым ясным — новым убежищем. Нужно сориентироваться, найти вампиршу и расспросить её. Или подождать, пока она сама не придёт ко мне. Кстати, чувствую себя неплохо для человека, который успел набрать себе кучу увечий. Только левое плечо ещё не слишком радостно реагирует на свои движения. Вставая, я замечаю под собой пушистые кудрявые тапочки, похожие на кусочки облаков, и неохотно надеваю их. Ноги меня держат не слишком уверенно. Да собственно всё тело ещё неуверенно функционирует. Направляюсь к окну с занавесками кактусового цвета. Конечно, раздвинув их, я столкнулась не со слепящими лучами света, а с лазурной темнотой. Если бы совсем не знала, что творится под её покровом, была бы зачарована. Во дворе почти ничего не видно, лишь несколько невысоких пышных деревьев и слабые очертания чего-то похожего на сад. Комната же выглядит… мило. Немного слишком по-девичьи с этими розоватыми, как я понимаю, обоями с сердечками, серебристым деревянным полом, шоколадным туалетным столиком (однако без зеркала) и беззастенчиво распахнутым гардеробом, на вешалках которого красуются платья и юбки разных цветов. В каждой одежде мне почему-то видится отблеск той неприятной навязчивой улыбки вампирши, и в уме начинает бродить её елейный голосок. Только к этому моменту я замечаю, что на мне чужая, но комфортная одежда: белая сорочка с красными розами по краям — да уж, я, наверное, похожу на какую-нибудь одомашненную «нимфу». Своей же (отчасти) одежды нигде не вижу. Тут что-то меня побудило заглянуть под сорочку, и я с ужасом обнаружила, что мои бюстгальтер и трусы тоже пропали. Не в том смысле, что я голая под ночнушкой, а в том, что и там на мне чужое бельё. Полагаю, впадать в краску уже поздновато.

***

Хотя я пыталась идти максимально бесшумно, потревоженные ступеньки томно подвизгивали, напрочь сгубив мою скрытность. Коридор, приближающийся ко мне, был полностью одет в темноту, за исключением левой его стороны, в коей прорезался прямоугольник света. Коридорный пол был достаточно мягким и пах почему-то чистой травой. Как только я приблизилась к светящемуся проёму, была объята неким пряным ароматом и весёлым пением. Вампирша стояла спиной ко мне, в бежевом платье в горошек, и, пританцовывая, что-то ворожила над плитой. В общем-то кухня выглядела лишь отчасти по-современному, а в основном в каком-то готически-деревенском стиле: красные деревянные стены, тёмно-коричневая мебель с причудливой резьбой, изображавшей разнообразные, зачастую мифического вида цветы, и винного окраса пол с изображением чёрной яблони. А люстра на потолке очень по форме напоминала страдающего дистрофией гигантского паука, с каждой лапы которого свисала горящей жемчужиной лампочка. Вампирша продолжала, приплясывая и напевая, готовить. Её волосы, завязанные в хвостик жёлтой лентой, почти аппетитно переливались в лучах люстры как расплавленное ягодное желе. Я замялась на границе темноты и света, выбирая про себя наиболее подходящие варианты приветствия и начала расспросов. Наверное, я должна не выглядеть слишком податливой и хоть сколько-то напуганной, но и впечатление дерзкой засранки вряд ли смогу произвести без истерик чудаковатой совести. От одной туманной вероятности выглядеть глупо и неправильно подобрать даже одно слово внутри живота происходит тошнотворный водоворот. Как бы я ни старалась себя убедить, настроить на большую самозащиту и проявление собственного достоинства, чувство обязанности перед вампиршей продолжает рвать меня изнутри. И, кажется, даже отдача всей моей крови не изменила бы его. Я уже отправляла в полёт некое подобие слов, но вдруг была прервана. — Не робей, лапик! Проходи! — звонко проворковала она и, развернувшись, припорхнула прямо ко мне, чуть не столкнув свой нос с моим. — Д-да… — отворачивая взгляд от её пристальных, ядовито-жёлтых глаз, ответила я. — Присаживайся! У меня как раз почти готов молочный супчик с клубникой! — С клубникой? — Да, детка! Я очень люблю экспериментировать с едой! У тебя же нет никаких разногласий с клубникой, молочком и вермишелькой? — В-вроде нет… — Отлично, тогда садись! Давай-давай, тебе нужно подкрепиться! Хоть мой желудок ещё не до конца проснулся и не слишком-то просил еды, я покорно села за толстый деревянный стол. Из ножек торчали фигуры фей, захвативших кисть винограда. Увлекшись, разглядыванием этой резьбы, я почти забылась, пока вампирша вновь не подошла, звонко опустив передо мной тарелку с молочным супом, в котором плавали островки клубники и мяты. Про последнее меня, видно, забыли предупредить, но пустяки. Затем она поместила чуть меньшую порцию рядом и протянула мне деревянную ложку. — Приятного аппетита, золотце! — Т-Так вы тоже будете это есть? — не веря своим глазам, спросила я. — Конечно! А то тебе, наверняка, будет грустно кушать в одиночестве, кисонька! На самом деле, я куда больше была бы рада поесть без всякой компании. Тем более, вампирской. — …Разве для вас такое съедобно? — с подозрением осматривая свою и её миску, проговорила я. — Уж точно не вредно! С этого я, конечно, не смогу наесться, но словить дольку удовольствия вполне! Ещё пару минут я с опаской помешивала содержимое трапезы, а потом, не выдержав, безустанного и настырного взгляда со стороны вампирши, рискнула и отправила в себя первую ложку… И осталась жива, хах. Также ни в кого не превратилась. И сам суп оказался, на удивление, вкусным и освежающим. Хоть и сомневаюсь, что какой-нибудь человек в реальном мире додумался бы мешать вермишель с клубникой и мятой…Или я очень недооцениваю человеческую фантазию. Вскоре содержимое наших тарелок благополучно исчезло, и мы какое-то время сидели в тишине. Вампирша расслабленно любовалась мной, пока я время от времени поднимала на неё боязливые взгляды. Наконец, прочистив горло и стараясь не звучать виновато, я заговорила: — Можно п-подробнее узнать, кто вы? — Ты уже знаешь, что я за существо, кисонька! — беззаботно улыбаясь во всю ширь, сказала она. — Что ещё тебя интересует? — …У вас есть имя? — Ох, верно! Мы же так и не представились друг другу, лапушка! Впрочем, не то, чтобы это обязательно. Хи-хи! Меня зовут Феврония. Интересно…Надеюсь труп Петра неподалёку не лежит. Или он тоже обратился в вампира? — В-Вы случайно не…замужем? — Замужем? — искренне изумлённая моим вопросом переспросила она. — О нет, я всегда жила сама по себе. Так давно здесь, что совершенно не помню, с чего всё начиналась и как я прижилась. Однако мне хорошо. А с тобой мои дни станут ещё более очаровательными, кисуня! — Да… Хорошо…А меня зовут Карина. — Чудно. Хочешь добавки, душенька? — Нет, спасибо… Е-если позволите, я бы хотела ещё кое-что спросить. — Ну, спрашивай. Может я и смогу на что-нибудь интересно ответить, хи-хи. Я слабо вздохнула и постаралась привести в порядок мысли. Страх хлестал в груди, отдаваясь покалыванием во всех конечностях. Лишь бы случайно не разозлить её. — Итак…Э-это место…Что оно? — Ммм? Разве ты ещё не знаешь, что попала в Лес страха, цветочек? — Знаю, я не о том! — сказала я громче, чем хотела бы. — А про весь этот мир? Что он в вообще такое? — Ох, ох! Это слишком сложный вопрос, деточка, чтобы так сразу ответить на него! — зрачки Февронии стали тоньше иголок, маниакально и любопытно сфокусировавшись на мне. Голос её зазвучал медленнее и задумчивее. — Наш мир… я до сих пор иногда задаюсь вопросом, что же он такое. Желает ли он мне добра или гораздо больше хочет уничтожить? — Но вам же…что-то точно известно о нём? — Только то, что он гораздо больше и сложнее, чем кажется, хи-хи! Похоже она не слишком серьёзно воспринимает мои вопросы. Смотрит как на ребёнка, который в своей крайней наивности и любознательности спрашивает нечто нелепое. — Но отсюда же есть выход? — Охох, детка! Что значит «выход»? Этот вопрос звучит чрезмерно странно! Разве ты этого не понимаешь? Тело тут же накалилось, и моё лицо вспыхнуло всеми оттенками стыда. Проклятье, мне нужно было лучше выбирать слова! Этикет и разумность фраз никто не отменял даже в безумном мире! — Я…я…я… эм…то есть… — задыхалась я в собственном невнятном бормотании. Сердце заметалось в нервном припадке, и вместе с ним вдруг задёргалось и кварцевое ожерелье. Я крепко обхватила его правой рукой, боясь, что оно при таких трясках сорвётся с шеи. Как только это сделала, ладонь защекотала ласковая прохлада. В груди стало немного легче. Сделав пару вдохов, смогла прийти в себя. Я заметила, что Феврония пару секунд с опаской смотрела на ожерелье, но затем, отведя от него взгляд, как ни в чём не бывало продолжила: — Ну, ну! Не переживай так! Сама посуди, лапушка: как бы среагировала, задай тебе кто-нибудь подобный вопрос о месте, где живёшь? Ахах, да это и в правду звучало бы очень странно. И даже тревожно… — Но ведь это…довольно необычное место, — продолжила я. — То есть, у него свои законы… не как в мире людей… — Не знаю, не знаю, — беззаботно и рассеянно помотала малиновыми кудрями Феврония. — Я никогда не была в твоём «мире людей». Не имею ни малейшего понятия, что он из себя представляет. — Так здесь нет ничего вроде порталов? Проходов между мирами? Портключей на худой конец? — Нет, ничего похожего, душенька! А почему ты так уверена, что отсюда есть выход? — простодушно спросила Феврония, хорошо скрывая насмешку, которая, наверняка где-то притаилась за её блестящими клыками. — Я…Когда говорила с лесником, он сказал, что за лесом есть дорога…Разве она не должна увести меня отсюда? Вы что-то знаете об этом? — Дорога после леса? — поглаживая подбородок, проговорила Ферония. — Я что-то слышала об этом. Но никто не знает, куда она ведёт. Вряд ли в конкретное место. И уж точно не за пределы нашего мира. Потому лучше не ходить к ней, лапик, и оставить её в покое. — Но…я же как-то попала сюда…Раз есть вход — должен быть и выход… Ко взгляду Февронии вдруг добавилось странное сочетание жалости и игривости. — А ты точно знаешь, что «попала» сюда, крошечка? — … О чём вы? — А если ты всё-таки принадлежишь к этому миру? — Нет, нет, нет! — это были первые слова, которые я сказала без всякой робости. — Невозможно! Если бы этот мир приходился мне родным, я бы...была лучше с ним знакома, адаптирована в нём…и чувствовала бы какую-то близость. — А с «твоим» миром было именно так? Я сокрушённо замолкла, осознав, что не могу ответить на этот вопрос. Мой мир…Возможно, я утратила всякое понимание его, ещё до того, как потеряла память. Стала слишком слабой…Совершенно непригодной для него. Недостойной и его мизинца, где бы и как тот ни располагался… — Ты ведь почти ничего не помнишь, не так ли, детка? Но не исключена вероятность, что тебе приходится «знакомится» с этим миром из-за этого. — …Воспоминания, что мне удалось вернуть, были явно не об этом месте. — А может это были воспоминания вовсе не о жизни? Может ты просто вспоминаешь череду страшных и печальных снов? От которых пытаешь пробудиться, но пока это так и не получается? —П-Послушайте, — едва вновь не теряя дыхание, произношу я. Мне в моём состоянии лучше пока не баловаться такими теориями. — П-Прошу вас, не надо мне говорить подобного…если это не является абсолютной правдой. И…Откуда вы знаете, что я потеряла память? Я-Я ведь не говорила об этом…И…ещё когда мы увидели друг друга впервые, вы вели себя так, будто понимали всё о моём положении…и что я с этим миром совсем не знакома…— тихо-тихо сделав глубинный вдох, да так, что у меня закружилась голова, я попробовала изобразить смелость. — Значит, вероятней всего, вы прекрасно знаете, что я нездешняя! В-Вы с-смеётесь надо мной?! — О! Ну, ну. Милая вовсе нет! Я бы ни за что не стала так жестоко шутить над тобой! Ты просто всё неправильно поняла, и, возможно, в том моя вина: мне стоило пояснить это сразу…Видишь ли…Мне рассказал о тебе лесник, когда мы…увиделись неделю назад. Сказал, что встретил рыжеволосую девушку, которая утверждает, что из иных краёв и ничегошеньки не помнит о себе. И когда мы с тобой пересеклись через окно наблюдения, и я увидела тебя, такую напуганную и потерянную, очутившуюся ещё у не слишком вменяемого мужчины, у меня сжалось сердце! Мне очень жаль, если я так растревожила тебя своими предположениями, куколка, но я желаю тебе только добра! Мне понадобилось перевести дух, чтобы разобрать новую груду полученной информации. Самое первое, за что зацепился мозг — прошла, чёрт возьми, уже целая неделя со дня моего попаданчества. Как долго, получается, я валялась без задних ног в кровати у Февронии? — Ах…понятно…П-Простите, если прозвучала озлобленно, я не имела в виду ничего такого…И…если вы всё же знаете что-то наверняка об этом месте… или обо мне, то, пожалуйста, скажите. — Увы, кисонька, — положив голову на сложенные кисти, изрекла она. — Я лишь знаю, что ничего толком не знаю. Философ х**в. Ладно, попробуем поговорить о чём-то другом. — А что насчёт… самого леса? — Что именно тебя интересует, лапулечка? Всё. Чем больше я узнаю, тем лучше. — Здесь… живёт кто-нибудь из людей? — Конечно, ягодка! Теперь тут живёшь ты! — … Я имела в виду других, — некое подобие улыбки попытались выдавить мои губы, несмотря на крайне неудачную шутку. — Я так не думаю. Когда-то давно здесь жили целые племена. И вампиров, и людей. Но не сейчас. Во всяком случае, точно не в … желаемом виде, — промолвила она, мрачно усмехнувшись. На мой вопросительный взгляд Феврония продолжила: — Уже никто из них не может считаться человеком. — Вы говорите о…призраках? — Не только, крошечка... Я подумала о леснике, и душу потрогали самые неприятные моменты произошедшего между мной и ним. Он был слишком похож на человека…И в то же время в нём было какое-то бездушие. — Давно вы знаете лесника? — О, да, — тёмные брови Февронии вдруг искривились, и алые губы надулись. Впервые я видела, как на её чистом, источающем сплошное дружелюбие и улыбчивость лице выступили раздражение и неприязнь. — Хоть он — обитатель Поляны застоя, мы иногда пробовали общаться. Через чёрное окно в том числе, — она указала головой на висевший над тумбами телевизор. — И продлилось то недолго: я была куда больше заинтересована в нашем общении, чем это… бревно! Премного сочувствую, что ты тоже имела несчастье с ним познакомиться, цветочек. Значит, мои теории по поводу телека были верны. На вопрос, можно ли им пользоваться у неё, Феврония уточнила, что включается прибор только в избе лесника. Причём лишь там он работает полноценно: и слышно, и видно собеседника. Что, наверное, не удивительно, поскольку «сухарь» создавал это устройство в первую очередь для себя и по плану как камеру наблюдения, а не альтернативу телефону. Также Феврония отметила, что лесник специально придал своему изобретению у себя и у неё дома вид телевизора, чтобы никто иной не догадался о его истинном предназначении. О том, какой образ прибор принял в других местах, вампирша не знала. — Кстати, лапонька, а как ты оказалась в избе у этого недомужчины? —…Я…просилась к нему на ночлег, — следующие слова выливались из меня почти своевольно. — Поначалу он был настроен…нейтрально, но потом произошла стычка с волком…Я отобрала у него оружие, чтобы защититься, и он после этого…п-просто озверел… — Ох уж эти высокомерные мужчины! Порой с пеной у рта пытаются убедить, что оружию не место в руках женщины! — я не сразу поняла, что Феврония снова пошутила. — Что-то серьёзное случилось потом, не так ли? Я надеюсь, это недоразумение не навредило тебе? В сознание ворвался образ искрящих ненавистью глаз и острие холодного лезвия. В сердце болезненно защипало, душа налилась холодной тяжестью и глаза потяжелели, но я знала, что совсем не хочу освобождать свои слёзы прямо здесь и сейчас. И, тем более, рассказывать всю правду. — …Нет, всё в порядке…Я…смогла себя защитить. — Вот и славно. Теперь ты будешь в безопасности. Здесь никто тебя не обидит. — По поводу этого…Как долго мне позволено оставаться? — В каком смысле «как долго»? Ты можешь гостить у меня сколько захочешь, котёночек! А лучше, оставайся насовсем! Я буду только счастлива! — Но…но…но…это же неправильно! Я не хочу быть… вечным нахлебником. — О чём ты говоришь, ягодка! Ведь ты же в благодарность кормишь и поешь меня своей драгоценной кровушкой! Я уж и почти забыла об этом. — Вы … уже попробовали её? — Да, лапонька! На тебе было столько вкусных ранок! Это лучшее, что случалось в моей жизни! Прости, что начала пить без предупреждения, но не могла удержаться! И, честное слова, я пила по чуть-чуть! — Всё хорошо…Я не возражаю. Это наименьшее, чем я могу отплатить за приют и спасение. — Не наименьшее, а наибольшее, цветочек. Хи-хи. Больше мне ничего не надо. Так что, не переживай ни о чём. Но если захочешь ещё что-то сделать для меня, то прежде мы должны это обсудить. — Хорошо. Эм…монстры сюда никогда не заглядывают? — Нет, абсолютно никогда. Видишь ли, мой дом пропитан, своего рода, защитной энергией, которая не пропускает сюда никого со злыми намерениями. — Даже… — дальнейшие мои слова вдруг порывисто умертвила ладонь. Красивое лицо Февронии на секунду исказилось от испуга, но затем его закрыла широкая улыбка. Однако прежней оживлённости в голосе вампирши уже не было. — Нет, не произноси её имя. Это опасно. Лесник говорил, что если произнести имя белой дамы, волей-неволей позовёшь её туда, где находишься. — Так у неё есть имя?! А я не знала об этом. Думала просто зовут Хозяйкой или ведьмой… — Нет, имя есть, нектарик. И лучше тебе, наверное, узнать его, чтобы по незнанию не произнести. Феврония убежала в другую комнату, и через минуту вернулась с ручкой (выглядящей, кстати, нестаромодно) и обрывком бумаги. Имя, что она написала, не было длинным. Однако, казалось, каждая буква давалась вампирше с большим трудом, будто писала она не чернилами, а собственной выдавливаемой из пальцев кровью. Лета