Искажение

Корделия лежала, припав к шкафу, на который швырнул её отец, и пыталась оправиться от боли. Она молилась, чтобы ничего не было у неё сломано. Чтобы несмотря на уже год звенящий хруст в ногах, похожий на звук, что издавала ломающаяся кукла соседской девочки, Корделия могла встать. И снова быть дочерью, достойной хотя бы того, чтобы дышать с отцом одним воздухом. В последнее время он чаще был в дурном расположении духа. Всё реже в глазах его появлялись жалость и отголоски раскаяния после того, как бешеные кулаки, насытившись телом Корделии, остывали. Отец мог и сказать порой утешительное слово, подобие извинения, горько и благосклонно пошутить, но нынче… Пара сухих, рычащих вздохов и распластанное тело Корделии — такими стали завершения их последних ссор. «Не горюй да не серчай на отца», — сказали соседские девушки, увидев её однажды плачущую у забора. — «Когда бьёт, поминай слова его, а не удары. Когда кричит, слушай голос, а не ругательства. Это всё его же любовь к тебе. А могло ведь и её не быть». Но и при попытках следовать этим советам, не становилось менее больно. Ни душе, ни телу. А терпеть Корделия всегда была обязана, иначе… Ей даже страшно было представить, что вдруг случится, если однажды у неё не будет сил встать. В деревне лекаря не было, и, поговаривали, что он вряд ли появится в ближайшее время. Ничто не виделось девушке страшнее и постыднее, чем оказаться перед родителем в безнадёжно-немощном и неизлечимом состоянии. Нет, отец не простил бы, если бы Корделия посмела не выдержать его любовных побоев. Опираясь о накренившуюся полку, девушка поднялась и заковыляла во двор, к колодцу. У окон стоял отец, запрокинув за плечо косу. Он уже не раз ругался и даже дрался со стражниками, пытавшимися вразумить хлебопашца не работать часами на поле во время эпидемии. — Это происходит не впервой, Корди, — мрачнее священника, читающего похоронную молитву, промолвил он. Девушка остановилась неподалёку, осторожно смахивая кровь с лица и рыжих волос. — В последнее время ты слишком зачастила посещать казни да прочие церковные мероприятия. Не припомню, чтобы раньше ты так рвалась туда. Что на тебя нашло, Корде? — Папа, честное слово, у меня нет никаких дурных затей. Я просто обеспокоена последними событиями, наказами церкви и судьбой нашей деревни. И то, что совершает инквизитор… видится мне страшным и благородным. — Мозгов в тебе не больше, чем в полоумной курице! Называть всё это шутовство и притворство благородным значит оскорблять саму себя! — Нет папенька, — почувствовав особую боль на сердце попыталась возразить Корделия. — Куда больше желают они изжить нас с этого света, превратив деревню в кладбище! И если продолжишь своевольно шляться по улицам да церквям, то скоро и твой труп будет лежать в общей куче! Занялась бы поиском жениха, а не всякой ерундой! Стыдно и смешно сказать: девятнадцать лет тебе, а всё ещё в девках! Корделия тяжело вздохнула. Она не смела сказать и слова упрёка. Не смела даже намекнуть, что веди отец себя подоброжелательней при визитах гостей, менее придирчиво и озлобленно по отношению к сватающимся, будто не дочь пытался пристроить, а собственные земли от посягательств защитить, замужество её давно бы осуществилось. Астор бешено разругался, и Корделия испугалась, что последует продолжение кулачной бури. Однако он лишь затолкал её в дом и запер, надавив на дверь чем-то снаружи. — Хоть годы будешь под замком сидеть, дрянь, если это тебя образумит! — прорычал отец за дверью, и потом девушка услышала только удаляющееся поскрипывание его сапог. Корделия опечаленно побрела к сломанному шкафу. Что же такое творилось с ним!? Неужели всему виной была эта проклятая чума, и отец просто-напросто стал дьявольски беспокоиться о благополучии дочери и гораздо чаще гневаться? А может… он догадывался о том самом? Душу его грызли сильнейшие подозрения насчёт секретов сердца дочери? И оттого на его собственном набухла страшная обида и ревность? Да, она слышала, что отцы порой могли таким образом проявлять странную привязанность к дочерям, но никак не могла понять всю суть этих чувств. Это пугало… Может, папа боялся остаться один? Или не хотел, чтобы дочь была ведома чувствами и переняла что-то от ненавистного ему…ах! Заветный облик мелькнул в уме девушки, но душой завладело смущение, и Корделия побоялась отчётливо произнести мысль про себя. Казалась, даже она каким-то образом станет ужасно громкой, и её услышит если не весь мир, то Господь точно. Или он правда всегда абсолютно всё видел? Даже то, что Корделия не хотела видеть в себе сама? Сколько материальных вещей девушка бы не надела, как бы не заперла свои мысли, постоянно будет перед ним нагой, беспомощной и открытой, как сундук, с которого сорвали все покровы и замки? Всевидящим, всепроникающим захватчиком он будет вечно владеть её душой, которая никогда не принадлежала по праву Корделии? От этих дум сделалось ещё страшнее, и девушка, неуклюже передвинув ноги, вдруг потеряла под ними опору и свалилась на шкаф. Накренившаяся полка проломилась пополам. Корделия в исступлении попыталась соединить две половины, но вдруг заметила кое-что странное. Некое углубление в стене шкафа. Присмотревшись, девушка поняла, что оно к тому же имеет весьма своеобразную форму, напоминающую пятиконечную звезду…или клён. Инстинктивно она пощупала ожерелье на груди. Отец всегда называл это нелепым и безобразным украшением, но Корделии был чем-то мил этот медный клён, подаренный однажды мамой в день рождения. Казалось, выемка в шкафу была выполнена точно для него. Может для того, чтобы тоже ему тоже однажды удалось спрятаться от гнева отца? Повинуясь странному чутью, девушка сняла ожерелье и прислонила его к отверстию. Корделия вскрикнула от неожиданности, когда шкаф, словно ожив, затрясся и заскрипел. И до того скрипы его были похожи на утробные стоны, что девушка уже было подумала, что выпускала на свободу неведомое чудовище, запертое до того за сокрытой дверью. Деревянная стенка нижних полок отъехала в сторону, обнажив проход куда-то. Никто не торопился выходить или грозно заявлять о своём присутствии. Корделия изумлённо опустилась, поравнявшись с раскрывшейся дверцей. Неужели она обнаружила тайный ход? Всегда ли он здесь был? Отец никогда не рассказывал ни о чём подобном. Может, не хотел рассказывать? Или сам не знал? Что же здесь могло хранится? Проход был весьма небольшим, совсем не по размеру папе и любому другому взрослому мужчине. Однако Корделия вполне могла пролезть в него. Девушка ещё не осознала, зачем стоило это делать, однако тело в согласии с возбуждённой душой не стало дожидаться ответа нерешительного ума и ринулось вперёд. Руки и ноги почти скакали по каменистому дну прохода, не замечая острых бугров. Но вот жавшиеся к девушке стены и потолок разошлись куда-то. Корделия, всматриваясь в темноту и осторожно касаясь её содержимого, блуждала по неизвестной комнате. Вдруг она обнаружила нечто, напоминающее желоб, что непрерывно протянулся почти по всем стенам. Петляя среди загадочных округлых предметов, заигрывающих со взором своим тёмным серебристым блеском, Корделия внезапно нашарило то, что, несомненно было огнивом. Но где же свечи или факелы? Смутная догадка зажглась в уме девушки, и она вновь подошла к ранее найденному желобу. Едва крупицы искр подлетели к нему, как по всему помещению толстым, ослепляюще-ярким ручьём разлился огонь. Корделия так и замерла в ошеломлении, когда пришедший свет открыл ей тайну комнаты. Она напоминала кухню, но довольно странную, завешанную многочисленными травами, засеянную склянками, чудными, покрытыми украшениями книгами да бутылками. Здесь было даже крохотное подобие печи. Примерно так Корделия могла бы представить себе мастерскую какого-то волшебника из сказки или… ведьмы. Сколько лет… почти два десятилетия Корделия жила здесь, и даже в самом причудливом сне ей не могло присниться, что где-то настолько рядом, буквально за стеной и под родным полом притаилось и жило столь удивительное место, как отдельный маленький мир, что наполнен чудесами, скрытыми от взора обыденности и повседневности. Девушка взялась за книги и обнаружила записи на латыни. Однако матушка как раз успела ещё в детстве научить Корделию этому старинному и пугающему языку. Отец ворчал, что они попросту теряли время, ибо отповедь священников и само Святое писание никак не стоили того, чтобы учить то, что давно изжило себя среди простого люда. Мама спокойно возражала, что бывает полезно знавать то, что не знают многие другие. Корделия пылко раскрыла ближайшую книгу, пожирая глазами слово за словом. Записи порой появлялись немного разрозненные, мешавшие в себе и какие-то рецепты и мысли. «Эликсир сна, сморит и самого беспокойного… Как бы ни хотелось мне меньше затрачивать бесценное время на сон, он нужен мне. Лаванда — поистине волшебная вещь… Бальзам молодости, пока лишь для кожи, Но я буду двигаться дальше. Пойду не только по стезе травничества, но и алхимии, и, возможно, в смешении этих наук я обрету истинное, сокрытое могущество… Если бы нашла я способ сохранить навечно свежесть ума. Бессмысленно бессмертие, когда не сохраняешь в нём свой разум. Душа да тело без него, как жалкая марионетка без кукловода, как безвольная масса без правителя». Кошачья мята — также прекрасный ингредиент для создания ловца снов, отгоняет кошмары. Сколько глупых суеверий и как мало стараний проникнуть в суть всего! Путём праздных слухов все могут узнать о любопытных свойствах дуба, но совершенно ничего не знать о пользе эвкалипта, растущего в тех же местах! Смешно и стыдно, что и то меньшинство простых людей, считающих себя грамотными, могут до сих пор считать, что Земля является плоской, либо стоит на каких-то морских животных, либо вращает вокруг себя солнце. Сердечный напиток — укрепит любое сердце, с добавлением майорана… Боже, неужели все эти рецепты работали взаправду? Кто их написал? Корделия раскрыла следующую книгу. «Дитя моё, если читаешь эти строки, значит я по каким-либо причинам больше не здесь, и тебе хватило смекалки открыть мой секрет. Надеюсь то будет следствием не иного, как твоего отдаления от жалкого и ограниченного существа, которого ты называешь отцом. Предвижу всё, что к этому моменту ты будешь премного сомневаться, присутствовала ли во мне материнская любовь. И хотя я вряд ли смогу в том заверить, с чистым сердцем признаюсь в одном: зла я тебе никогда не желала, Корде. Ты всегда была и останешься прелестным, послушным дитём, но любовью всей жизни для меня будут только «сомнительные» науки, исследования и всякий другой путь истинной мудрости. Ничто не в силах этого изменить. Ты можешь отречься от меня и, подобно дедушке, назвать ведьмой. А можешь попробовать унаследовать мои знания и, возможно, открыть то, что однажды спасёт тебя. Помни, Корде, никогда нельзя доверять современности. Ведь ни один век и эпоха не обходились и не будут обходиться без адских заблуждений и чудовищной лжи. Да пребудет с тобой разум»

***

Открытие того дня стало во многом судьбоносным для Корделии. Внутри девушки забилось множество мыслей. Неужто вся молва оказалась правдой, и матушка была настоящей ведьмой? Она поклонялась Сатане и насылала порчи? А может и вовсе была повинна во возникновении чумы? Что же двигало её душой во всех этих тайных деяниях? Неужто всегда тянуло матушку к тёмному началу, и лишь злом хотела она насытиться? Но нет же, разве это место имело хоть где-то мазок дьявола? Может, дела матушки были способом протеста, мести, возвышения над сущим? Над всем, что было рядом и ненавистно? Или…причина лишь в той любви, что она обозначила? Любви к… исканию диковинных знаний? Сердце и ум Корделии захватили найденные рукописи, и девушка горячо вознамерилась изучить их, чтобы раскрыть все тайны матушки и спрятанного места. Когда она опомнилась, спешно поторопилась вернуться в дом. Там поняла, что суетливый и вспыльчивый день уже сменил тоскливый и тревожный вечер. Отец вот-вот должен был вернуться с пашни...

***

      В тот вечер Корделия сделала непростительное. Впервые в жизни она солгала отцу. К счастью, до конца дня он пребывал в достаточно мирном настроении. О ранее случившемся не упоминал, лишь один раз спросил дочь, в порядке ли её ноги, на что она ответила привычным подтверждением. На самом деле ноги её, сплошь испачканные синяками, ужасно болели, и когда девушка передвигалась, ощущения были такие, словно на них рвали кожу.       Да, отец определённо ничего не знал о подземной мастерской. Иначе не бросил бы все оставленные матушкой записи и точно захотел бы от них избавиться. И это было единственным, чего Корделия не могла ему позволить в тот момент. Она могла позволять ему ломать её собственные вещи, даже самые дорогие сердцу, говорить какие-угодно ужасные слова и бить так, как, наверное, он не ударил бы и заклятого врага. Но последние следы матери, её научное и душевное завещание, она должна была и хотела защитить. …       Прошли недели и месяцы. Желая, как можно меньше подавать отцу повод для гневного беспокойства, Корделия реже покидала дом, иногда прося добрых соседей сходить за неё на рынок или почти полностью отдавая свои долю еды отцу. К счастью, земля не пребывала в таком же гибельном состоянии, что и люди деревни, и не отказывалась плодоносить. Так что Корделия, заточённая в бесконечных домашних делах, нечасто валилась с ног от голода и нехватки сил.       Ночь стала наиболее желанным временем для девушки. В самый тёмный и тихий час, когда храп отца становился единственным звучанием в доме, она пробиралась к заветным рукописям, травам и флаконам. Впоследствии в потайной комнате обнаружились и другие удивительные вещи. Небольшая округлая ниша и висевший над ней бронзовый рычаг в виде беззубого льва оказались частями фонтана, который удалось вернуть к жизни после того, как царь зверей вновь обрёл свои челюсти. А нашла их Корделия почти случайно в тайнике, разместившимся в толстой деревянной корке одной из книг. Затем девушка открыла ещё один потайной ход, прямо в волшебном логове. Однако при первом взгляде на него, её охватили дурные предчувствия. Возможно, причиной тому был слабо различимый, но пугающий запах, доносящийся оттуда. Или ледяной холод, пронзающий всё тело. Или, может, Корделии просто было страшно посреди ночи идти в самую глубь тёмного подземного помещения. Так или иначе, девушка решила отложить исследование нового прохода до неопределённых времён.       Зато оживший фонтан был весьма кстати: исследования матери сильнейшим образом заинтересовали её, и однажды Корделия, решила испробовать некоторые из рецептов, для которых требовалась вода. Благовоние с мятой помогло ей взбодриться, слегка успокоил лавандовый напиток, а масляный сок с майораном убрал тяжесть с сердца, возникшей после многих бессонных ночей за последний месяц.       Записи матушки вызывали у девушки зачастую противоречивые чувства: они могли содержать и вдохновляющую философию, и небывалую мудрость, и поразительную озлобленность. Особенно тяжело для Корделии стало знакомство с неоднократными излияниями презрения в сторону отца. На своих сухих страницах матушка постоянно нарекала его скудоумным, себялюбивым, живущим низменными инстинктами и грубыми чувствами существом. «Тем лучше для меня, что он в силу своего тупоумия, самодовольства и невнимательности, никогда не подозревал, что в его доме хранится тайна дороже любых сокровищ, способная и спасти жизнь…» Часто матушка и жаловалась на повсеместное невежество, носившее порой и добровольный характер, а также отсутствие достойных собеседников. «Всё-таки невежество, тем более, добровольное — самый омерзительный из всех пороков. Ничто другое не делает человека настолько беспомощным и убогим, не порождает ошибок, ведущих к трагедиям и катастрофам». Смешно и горько, нынешнее время кем-то считается эпохой процветания, великого развития…но туда, где живу я, они никогда не придут. Похоже, матушка ставила ум в один ряд с добродетелью, и Корделия не была уверена, правильно ли это. Разве доброта не была в конечном счёте превыше всего, в том числе больших познаний? Или матушка считала, что глупцы неспособны творить настоящее добро? Отец всегда называл её глупой… Выходит вся та порядочность, которой она пыталась следовать, была бессмысленна? И стоило сначала поумнеть прежде чем воображать себя хорошей девушкой? Ах, а ведь матушка думала о своей дочери иначе, не так ли? Не меньше будоражили ум Корделии и странные изучения родительницы, от которых веяло вроде и не чем-то зловещим, но явно не христианским. Целые летописи веществ, смесей, цветов, трав, камней и деревьев разнеслись перед ней во всех подробностях. Та опасная и заветная грань, отделяющая Корделию от запретного и важного, притянула к себе, разорвав все нравственные путы. Девушка не могла бороться с любознательной жаждой и семейными узами, которые увлекли бы её и в самое страшное место преисподней. Она непременно возжелала прочитать все страницы, попробовать каждый из представленных рецептов. И разве могло обернуться плохим то, что могло помочь вылечить и успокоить? Пришлось подождать, чтобы первые успехи озарили кропотливые попытки. Разноцветные жидкости наполнили флаконы, и яркие их отблески ложились на стены, образуя едва не подобия витражей или мозаик. Интерес Корделии продолжать возгорать, и в конце концов ей захотелось перейти от создания снадобий по готовым формулам до собственных экспериментов. Напиток до предела усиливающий бодрость и ясность ума, сгоняющий любую сонливость даже после того, как всю ночь глаз не смыкал. Корделия сделала его исключительно для себя, ибо похожий рецепт от матери помогал ей лишь на некоторое время. Бальзам, снимающий головную боль, даже самую сильную. Предварительно опробовав на себе, Корделия предложила его и отцу. Результаты были чудодейственны. Уже меньше, чем через час Астор выглядел куда румянее и жизнерадостнее. Он даже благодарно улыбнулся дочери, чего не делал уже слишком давно. Мазь, убыстряющая лечение синяков и ушибов… Крем, изгоняющий боль в мышцах…Настойка из маклюры, укрепляющая печень и почки. Отец становился здоровее день ото дня, и сама девушка не могла нарадоваться, обнаруживая больше сил и ловкости в себе по утрам. На вопросы, откуда взялись столь чудотворные средства, Корделия всегда отвечала, что приобрела их на рынке у народных лекарей. В действительности же девушка покупала различные, зачастую экзотичные травы да фрукты. Корделия уверилась в сердце, что делает отнюдь не дурное дело. Быть может, эти знания, что она жадно и сладострастно продолжала вкушать и не были самыми правильными. Но плохо ли было использовать их для благих дел? Запретные знания запретны лишь для дерзких и зловредных умов. И разве в полной порочности учения возможно быть уверенным, не изучив его как следует? И вот настал день, когда Корделия обнаружила главнейшую запись. Верховный завет всей мастерской. Подлинный рецепт жизни. — Панацея, — произнесла девушка, едва не лишившись чувств от переполнявших её трепета и восторга. Корделия ещё раз вчиталась в живительное послание. «То — один из самых сложных рецептов, которые мне приходилось делать. Но если работа моя сложится наилучшим образом, я сотворю величайшее лекарство. Выпивший это человек, никогда не будет знать болезней, да и просто вдохнувший аромат излечится от любого недуга, даже в его поздней стадии. Быть может и станет мудрее тот, кто избежал смерти, хотя и чувствовал её прикосновение? Воскреснет ли ум, который встряхнул плод истинного познания?» Итак, для начала потребуются следующие компоненты: Крапивный сок Масло шалфея Корень женьшеня — важнейший ингредиент! …» Корделия какое-то время глядела и перечитывала страницу, жестоко оборванную ещё до середины. Нельзя было отрицать очевидного: страшно потрясающий рецепт был незакончен. И лишь Корделия могла восстановить его. Боги, ведь если она сумеет… изготовить не только настойку для одного человека, любимого отца, а целый котёл… Целебный аромат омоет всю деревню. И спасёт от эпидемии. Отец перестанет иметь ярый повод запирать дочь дома. Мир вокруг снова задышит полной грудью вместе с Корделией. Она должна попытаться это сделать, ради отца, ради деревни, ради всех. Даже ради… него. И немножко ради самой себя.

***

Вырвавшись из объятий ужасающего сна, инквизитор ещё какое-то время чувствовал на теле эхо инфернального пламени, его удушающих поцелуев, уничтожающих последние проблески воли и разумности. Ночь была тиха и неприветлива, но в этот момент она казалась мужчине блаженной, укутанной в шершавую тьму идиллией. Тихо выйдя в коридор и обозначив своё присутствие лишь мрачным светом фонаря, ползучей тенью да жёсткими шагами, инквизитор проскользнул в сад. Здешняя церковь едва ли могла похвастаться роскошью и не располагала никакими впечатляющими орнаментами, однако сад её был достаточно приятен. Если и было сотворено это жалкое место силами некоего вдохновение, то, вероятно, оно всё ушло на красочный и вечно цветущий двор, в котором не только сохранялась трогательная опрятность, но и разношёрстность растений, некоторые из коих, по слухам, были даже привезены из дальних восточных краёв. Более того, сад не дышал на каждого вошедшего в него хаосом запахов, а, напротив, источал удивительную гармонию умеренно-сладких ароматов. Словно он и был истинным сердцем священного места, а церковь являлась лишь его убогим притвором, а то и декорацией. Пройдя ближе к забору, инквизитор вдруг услышал шорох. Неужто животное какое забралось? За деревом мелькнуло мохнатое рыжее пламя. На мгновение инквизитор опешил, приняв увиденное за выдумки полусонного ума, которого ещё преследовали отголоски кошмара. Однако таинственное пламя всё не желало уходить, и мужчина решил проверить истинность собственного обмана. Бесшумно приблизившись к дереву, он услышал женский вскрик. Столкновение взглядами. Инквизитор недоумённо замер. То, что вначале привиделось ему огнём, почти ярче того, что полыхал в его фонаре, преобразовалось в худую бледнолицую и рыжеволосую девушку, одетую в какое-то тёмное дряблое платье. В глазах цвета молодой травки застыл глубинный страх. Что за странности? Уж не видит ли инквизитор сейчас всего лишь продолжение сна, перешедшего в более мирное состояние? Они, не двигаясь, взирали друг на друга в полнейшей растерянности, словно два актёра, напрочь забывшие свой текст. Что же здесь делала это девушка? Осматривая её красивую фигуру, так и не смевшую шевелиться, будто стала она жертвой Медузы Горгоны, инквизитор вдруг увидел, что розоватые руки девушки что-то сжимали. Белые, путанные как космы блудной бродяжки, корни цветка, вместо лепестков у которого на стебли налепились красные ягоды. Казалось, его лицо само по себе надело выражение беспощадной гневности. Девушка уронила корни и распласталась перед мужчиной в поклонной позе. — Господин инквизитор! Умоляю, позвольте мне объясниться!