Искажение

De corde exeunt cogitations males Из сердца исходят дурные помыслы (Евангелие от Матфея, глава 15) На заре шестнадцатого века, когда во многих образованных и сильнейших кругах Европы ещё горела вера в грядущее время, в одной оторванной деревне разразилась эпидемия чумы. Среди населения не нашлось толковых лекарей, а случайно прознавшие о печальных вестях города не торопились оказывать помощь. Лишь явившиеся однажды в самый неудачливый из них яростный ропот, приподнятые вилы да болезненные стоны побудили местную церковь принять скорейшие меры. Посылать чумных докторов в богом забытую глушь они ни за что не собирались, ибо те могли внезапно понадобиться куда более ценным местам. Церковь объявила бунтовщикам, что эпидемия пробуждена ничем и никем иным, как обратившимися к дьяволу ведьмами, которые прокляли деревню. Потому, первым делом, необходимо было призвать членов Святой инквизиции…

***

Небо сковали чернеющие тучи. В толпе худощавых зрителей пошли вопросительные переговоры, дополненные весёлыми смешками и испуганными возгласами. Приговорённая подняла замученные глаза, и в них заколыхалась слабая надежда. Слуги церкви озадаченно замерли у обнесённого соломой и хворостом столба. Рассекающая горизонт багровая фигура инквизитора оставалась невозмутимой. Однако, если бы кто-то отважился рассмотреть его, то возможно бы заметил, что мужчина с трудом прогонял просящуюся на лицо хмурость. Какого чёрта, нежели астролог одурачил его?!? Сегодняшний день должен был стать идеальным для казни! Её откладывание из-за какого-то каприза природы могло посеять лишние толки у без того излишне суеверной деревенщины. Инквизитор уже готов был мысленно молится кому угодно, лишь бы изгнать подлость неба, но тут раздался неистовый громовой раскат. Тучи выстрелили гигантской молнией, которая смертоносной трещиной упала прямиком на голову девушки, привязанной к столбу. Агонический вопль разрывал воздух недолго. Последовал дождь, словно в насмешке поя сгоревшее без огня тело. Инквизитор, пряча победную усмешку, торжественно развёл руки, обращаясь к толпе: — Мы стали свидетелями подлинного божественного знака! Даже больше! Верховного суда, низвергшего слугу Сатаны в ад! Мы на верном пути! Рассадник ведьм почти иcкоренён. Осталась каз…найти последнюю ведьму, и деревня освободится от ига чумы! Толпа ответила радостным рокотом. Что ж, дела покуда складывались как нельзя лучше. Если и Дьявол, и Бог существовали, то, вероятно, оба находились на стороне церкви. Поиски последней ведьмы не должны составить большого труда. Однако не стоит торопиться, её поимка должно гармонично сойтись с ослаблением чумы. А то один чёрт знает, что бестолковая чернь себе надумает. Ещё одна «иная» женщина и всё будет кончено. Тем или другим образом. Ястребиный взгляд инквизитора случайно скользнул за гущу толпы. И неожиданно нашёл нечто такое, что захватило внимание. Среди одичалых и бездумных лиц вспыхнуло совершенно инородное во многих отношениях. Преисполненное странных чувств, чего-то пытливого, трепетного и того, что у поэтов, наверное, носило бы название «чистота» и «мечтательность». Некая девушка, довольно красивая. Хрупких форм, с пышной гривой рыжих волос. Поймав взор инквизитора на себе, неизвестная вздрогнула и поспешила слиться с толпой.

***

Корделия облегчённо вздохнула, когда поняла, что ей удалось спрятаться от пугающего, но оттого не менее прекрасного священного лика. Хотя она точно знала, что последние слова инквизитора были не о ней, никак не могла унять испуг, охвативший сердце. Возможно, и в том тоже проявлялось его величие, что он способен был заставить абсолютно каждого усомниться в своей безвинности. Впрочем, так ли Корделия была безвинна? Подувший злобно ветер внезапно вырвал её из толпы и задрал рукава платья. Корделия, ужаснувшись, поспешила поправить их. Никто не должен был видеть её ужасных рук, окрашенных в синяки, на которые были так похожи тучи над головой. Но синяки девушки порой оказывались и темнее их. Спеша домой, Корделия была вынуждена выбрать короткую тропу, которая проходила рядом с деревенским кладбищем. Девушка старалась отворачивать непослушные глаза, но невольно замечала многочисленные трупы облепляющие стены последнего земного пристанища. Воздух душил смрад смерти. И казалось, его никак не могли заслонить и огромные столпы дыма, которые всё чаще изрыгало кладбище — то было сжигание тел, проклятых страшной болезнью. Корделия прижала наполненный травами платок ко рту и схватилась крепче за висевшую на шее шишку кедра, что когда-то дала мама… Хотя многие неблагосклонно относились к беглой чудачке, всё же высказанную задолго до чумы идею обегаться от чудовищной вони при помощи ароматных растений признали разумной и нынче следовали примеру её дочери. Люди встревоженно спешили по домам, некоторых грозно окликали церковные стражники, приказывая прекратить «гулянья». Последний месяц без того изолированным от всего мира жителям деревни стали редко позволяли покидать и дома. День казни ведьм был одним из немногих таких дней милости и временной свободы. Ибо в это время слабели путы дьявольских миазмов, ведь нанесён был решительный удар коварным служителям Сатаны. Священные борцы с нечистью говорили поначалу, что карантин продлиться не более сорока дней. Но вскоре сообщили, что сия битва оказалась гораздо тяжелее, чем предполагалось, потому потребует больше времени. Не все семьи сумели вовремя закупиться и запастись едой на долгий срок, потому иногда тайно пробирались на негласно действующий рынок.

***

Как бы Корделия не торопилась, она не смогла вернуться вовремя. В то хрупкое и неопределённое «вовремя», которого она редко могла достичь, даже когда никуда не сходила с должного маршрута. В первые же мгновения переступания через порог её ужасная оплошность становилась яснее обжигаемого дневным солнцем луга. — Корделия! Где тебя чёрт носил!? — в стену, слева от девушки, на бешеной скорости прилетела тарелка и, не выдержав столкновения, распалась на мириад частей. Всё хорошо, раз отец не целился прямо в неё, значит был не так уж и зол. — Прости, папенька! Я…замешкалась при выборе яблок…и… — И? Где ты ещё была, дрянная девка! Каким блудом занималась?! — Клянусь, папенька, ничего подобного не делала! Я лишь…на казнь посмотрела. — Нечего тебе там делать, глупая девчонка! Не женское это дело казни посещать. Во были же времена, когда запрещали вам, женщинам, это делать… А сейчас что! Слишком многое стали позволять! И ты совсем отбилась от рук! Удумала пойти по стопам своей пропащей матери?! — Нет, этого никогда не произойдёт! Обещаю! Затем последовали заверения и клятвы Корделии в вечном послушании и почтении отца. Это происходило в последнее время едва не каждый день и давно превратилось в нечто сродни строгому семейному ритуалу. Чаще всего он способствовал смягчению отца. Тяжёлой смене его горделивого гнева на снисходительную милость. Но порой даже он был бессилен пробудить мягкость в его ожесточившейся привязанности к дочери. — Нет, я не верю тебе! Обнадёживаешь меня лживыми обещаниями, а в сердце жаждешь бросить, как и твоя мать! С этими словами в этот момент всё было потеряно. «Небольшая» злоба стала огромной, как разросшийся гной на неочищенной ране. И никакие дальнейшие слова не останавливали кулаки и пинки. Всё, что могла и должна была сделать Корделия — перенести это.

***

Удивительная история несчастной любви, а точнее нелюбви отца и матери девушки, наверное, была известна не только всем в деревне, но и за её пределами. Однако эта история начиналась задолго до встречи, положившей начало разрушительному союзу. Однажды, в некой деревне, жена сапожника родила девочку. Дело случилось вечером, когда кое-как вынесшая очередной день торговли, женщина возвращалась домой. И вот будущая дочка принялась подавать ярые намёки, что вот-вот появится в горьком мире божьем. Не успев добежать до повитухи, женщина решила подарить жизнь дитю прямо у стены дома. Новорожденная упала в траву, покрытую лишь вечерними кристаллами росы. Тем самым, как ни странно, родилась куда в более здоровых условиях, нежели её старшие сестры и родители. Так она и получила своё необычное, похожее на короткое заклинание имя, которое мать когда-то случайно прочитала в книге, оставленной полуобразованным, ныне почившим родственником. Авиталь. Сапожник и его жена не помнили, что именно значило имя, лишь то, что оно как-то было связано с росой. Но родственник страстно упрашивал при появлении ещё одной девочки дать ей это имя. Хотя девочка вскоре по всем правилам прошла через пренеприятную ей процедуру крещения, то не уберегло её полностью от нападения нечисти, произошедшее спустя три месяца. Ночью, во время полнолуния, что в каждых тогдашних поверьях было окрашено безусловными злыми свойствами, в дом к сапожнику прокралась старая косматая ведьма. Родители проснулись, услышав хриплые бормотания, и тут же увидели склонившуюся над люлькой косматую фигуру. Муж и жена раскричались, бросая в сторону нечисти одно проклятие за другим. Старуха же зашлась надменным, печальным смехом и внезапно исчезла.

***

Куда подевалась ведьма и с какими дьявольскими умыслами хотела похитить Авиталь, так и осталось неизвестно. Однако родители были убеждены, что на дочку наслали порчу, и едва утром солнце коснулось остроконечной крыши их дома, понеслись в церковь. Злые силы похоже взревели в Авиталь, уже когда её родители взошли на паперть, ибо малютка с того самого момента начала дрыгаться и кричать. Ничто, даже почти успешные попытки девочки опрокинуть ритуальную чашу, в которую её торжественно окунал священник, не способно были заставить родителей усомниться в поторопленном обряде очищения. Авиталь однако не прекращала плакать и, мужчина, сжалившись, прервал обряд, прижал её к своей белой мантии и, поглаживая, попытался успокоить. Вспомнил он вдруг про маленький пучок сушеной лаванды, которую однажды случайно купил у странной женщины на базаре, и с тех пор носил с собой, наслаждаясь успокаивающим ароматом. Священник протянул сухие цветы в крошечные ладошки, и Авиталь, огорошено воззрившись на него, крепко схватилась за подарок. Родители подумали, то — часть ритуала, и отнимать у девочки незнакомую траву не стали. Увы, не существовало обряда, разгоняющего кривотолки, как крещение и лишние молитвы над младенцем разгоняли суеверные родительские тревоги. Скоро по всей округе разнеслись слухи, что в семье сапожника растёт помеченное ведьмой дитя, одна встреча с которым могла принести несчастье. Не прошло и трёх дней с «очищения» Авиталь, как в доме сапожника кто-то пробил окно камнем с кровавой надписью «сгинь», затем вывалил во дворе несколько бочек с рыбьими потрохами и повесил на забор труп кошки. Не зная, кто точно был виноват в сеянии слухов, сапожник поколотил на всякий случай всех дочерей за болтливость и принял решение переехать. Кое-как собрав достаточно денег для приобретения нового дома, семья купила небольшой участок на окраине города, достаточно далеко от бывших соседей, и зажила по-новому и счастливому. Вернее, последнее родителям только казалось, ведь злая молва стала далеко не единственно сложностью, связанной с Авиталь…

***

Девочка росла нелюдимой, ещё с раннего детства в ней наблюдали чудачества, приводившие ровесников в недоумение или смущение. Так однажды, вместо того, чтобы продолжать предаваться вполне естественной беготне среди других детей на полянке, Авиталь вдруг остановилась и начала внимательно осматривать незнакомый лист, попавшийся ей по ноги. Девочке вздумалось не просто подобрать его, но обойти каждого знакомого и выведать хоть что-нибудь о причудливой находке. Хватало и других странностей в её поведении, выражавшихся в собирательстве всякой травы, веток и цветистых камней — всё из того размещалось на её спальном месте и подвергалось тщательному осмотру. Старшая сестра однажды отколошматила девочку за чрезмерное засорение спального мешка, но Авиталь и не думала убирать ничего из своего скопища. Это ещё не говоря о том, она постоянно носила на шее шнурок с пучком сухой лаванды, даже когда спала. Родители вскоре после очищения Авиталь узнали, что чудной подарок священника был совсем не обязательным элементом обряда, и хотели выбросить его. Но девочка безутешно завопила, стоило им отнять сушёной букетик, потому они вернули его обратно. Дни, месяцы и годы шли друг за другом, а Авиталь всё не желала расставаться с маленьким подарком, требуя его присутствия всюду, даже во время купания, и в конце концов, видно, породнилась с ним. Сапожник и его жена готовы были мириться с этой неприятной мелочью, пока дочь послушно носила крест поверху. Авиталь выудила из многих неохотных ответов родителей, что благоухающий подарок был дарован одним добродушным священником из деревни. После девочка принялась настойчиво упрашивать отвести её к нему, чтобы она могла хотя бы спустя много лет поблагодарить его.Просьба была столько же нелепа, сколь и опасна, потому родители не сочли нужным даже давать ответ на неё. Авиталь была недовольна, но со вздохом приняла их однозначное молчание. Но одним осенним днём девочка осмелилась попросить у родителей немыслимое. — Я очень хочу учиться. Почему вы не можете отправить меня в школу? Сапожник тогда впервые сам решил побить младшую дочь, поучив её уму разуму. — Глупая девчонка! — взревел он. — Думаешь женщину, да ещё и простую деревенскую девку пустят на тамошний порог?! Да и родись ты мальчишкой, немногое бы изменилось: от школы толк лишь для знатных кругов и богачей! Или для жаждущих идти по духовным стопам! — То есть в церковь? Я совсем не против… — Удумала в монастырь уйти, ещё чего! Твой верный удел — стать примерной женой и матерью, а не над книгами корпеть! Авиталь то и дело повторяла своё желание, указывая на книги, пылящиеся в их шкафу, загадочные тексты которых девочке так и не удалось расшифровать. В конце концов, родители были вынуждены пригрозить сжечь её бумажки, коли она не угомонится. Такой воспитательный выпад девочка восприняла крайне близко к сердцу и со слезами на глазах помчалась во двор. Родители кинулись следом, но, когда оказались снаружи, их дочери уже след простыл. Авиталь больше месяца искали во всех закоулках города, но так и не нашли. Жена сапожника сокрушалась, на кой бог даровал ей такое несносное дитя, не способное внять ни слову родительских наставлений и обрести нужную послушность. Однако по прошествии третьего месяца блудная дочь возвратилась и даже с повинною. Родители согласились принять её обратно, посадив строптивую девчонку на неделю на хлеб и воду. А приключение Авиталь выдалось совсем не простым. Заранее предвидя трудности, девочка сорвала первые попавшиеся растения и долго втирала их в лицо, пока оно не приобрело цвет, спугивающий любого бандита и насильника. Когда через пару дней нежданный обильный ливень смыл её спасительный окрас, Авиталь пришлось чаще тайком взбираться во всевозможные повозки. Ни разу не были верны предположения отца и матери, что дочь бесцельно бродила по различным подворотням. На самом деле девочка отправилась и прибыла в определённое место. Скромную деревенскую церквушку, где утешал, молился и проповедовал самый милосердный священник. Авиталь сразу почувствовала, что нашла именно того человека, который подарил ей сухой лавандовый букетик во время «очищения», узнала его всем существом. Он, разумеется, не узнал её, но этого и не нужно было для его радушного приветствия, коим мужчина равноценно одаривал каждого, сколь бы разительны не были различия между прихожанами. Авиталь скрыла правду о своём появлении, но весьма прямодушно перешла к просьбе обучить её грамоте. Не могла она жить, не постигнув в своей жизни тайну хотя бы одной книги! Священник был тронут пылом девочки и согласился не только тайно исполнить её желание, но и дать приют. Прилежная Авиталь схватывала на лету и уже меньше, чем через три месяца освоила азы чтения и писания на родном языке и попутно начала осваивать латынь. Священник тем временем привязался к необычной и любознательной девочке и порой любил побаловать её не только внеурочным вниманием, но и сладостями да экзотичными фруктами. Авиталь, терзаемая сомнениями и смутным чувством вины, всё-таки призналась, что сбежала из дома. Вопреки её опасениям, мужчина не разгневался, а выглядел скорее опечалено. — Тебе стоит возвратиться к родичам, дитя моё, — сказал он. — Но святой отец, я не хочу к ним. Мне там совсем не рады. Они не хотят, чтобы я стала мудрой, как мечтаю. — …Порой наибольшая мудрость заключается в том, чтобы не сражаться с обстоятельствами, а приспособиться к ним. — Почему все ругают меня просто за то, что я пытаюсь делать то, что мне нравится? — …Жизнь полна жестоких запретов, которые прочно укоренились среди нас. Ты мыслишь очень смело и свободно, но, боюсь, люди не поймут и не примут этого. — мужчина нежно взял её за руки и с доброй назидательностью произнёс. — Страсть в душе твоей прекрасна, береги её и будь осторожна с тем, кому её являешь. И помни, что всегда, когда бремя жизни будет казаться тебе невыносимо тяжёлым, ты можешь прийти ко мне. Я никогда не буду осуждать тебя, даже если то сделают все остальные. Но пока ты должна попробовать прижиться в этом мире, дитя моё. Авиталь, еле сдерживая слёзы, крепко обняла мужчину на прощанье и прошептала. — Хорошо, я сделаю, как вы советуете, святой отец. И спасибо вам…

***

Неприличная тяга Авиталь к книгам переросла в одержимость, после чего родители смекнули, что дочь где-то выучилась читать да писать. Чудо божье иль проделки лукавого? Для женщины подобный дар был сомнителен, потому растревоженные сапожник с женой принялись чаще водить непутёвое дитя в церковь. Некоторые из своих непонятных книг Авиталь добывала уж слишком неопределёнными путями, отчего родители предпочитали пустить их на растопку печи. Набрасываясь на тексты, как голодная кошка на свежую рыбу, девочка могла забыться за ними целыми часами, бросив домашние дела, за что не раз получала хорошую порку от матери. Неприятности на этом не кончились, и Авиталь, взрослея, всё с большей неохотой отрывалась от своих неведомых книжных и прочих занятий на насущные домашние дела. К ещё большему огорчению родителей, потом она и вовсе стала в открытую предпочитать затхлое общество книг живому человеческому. При всём том Авиталь в расцвете молодости превратилась в красивую чарующую девушку, и претенденты на её руку не заставили себя ждать. Но насколько быстро они собрались у крыльца сапожника, настолько же быстро разбежались, стоило каждому из них немного пообщаться со слишком мудрой красавицей. Авиталь будто нарочно использовала первую возможность, чтобы пощеголять своей зачитанностью и сумасбродным взглядом на мир. А когда и нашёлся юноша, готовый стерпеть её постоянные заумствования, девушка опустилась до откровенных насмешек, назвав ухажёра круглым невеждой. Последняя выходка довела отца до запредельной ярости, и он, решив проучить дочь особо суровым образом, сбросил её в колодец. Хоть и сильно причитала на это мать, считая наказание слишком жестоким, но долго противиться воле мужа не стала. К счастью, колодец был не слишком глубоким. Девушка ничего не сломала себе при падении, хоть синяков и ссадин получила предостаточно. Сапожник намеревался продержать дочь там, пока та слёзно не начнёт просить прощения. Но прошёл день, два, три, а из колодца не доносилось не писка. Ещё пуще осерчал сапожник, подумав, что малолетняя гордячка вздумала насмехаться своим безмолвием над родителем. Однако прошло ещё пару дней, а голоса оборзевшей девки так и не было слышно. Испугался уже было мужчина и поторопился заглянуть в колодец. Но какого же было его изумление, когда он обнаружил, что сырая темница пуста. Ни Авиталь, ни каких-либо её следов. Сапожник врывался к всем соседям, убеждённый, что кто-то из них помог мерзавке сбежать, но никто ничего не знал об исчезновении дочери, и выпроваживали разбуянившегося мужчину едва ли не драками. Оставалось лишь одно и самое плачевное объяснение случившемуся: Авиталь утащила какая-то нечисть, со скверным характером девки это, наверняка, и не представляло для них труда. Хотели горюющие родители испросить помощи священника, но в тот день поутру раздалось громкое ржание у ворот. И что же там было! Вернулась несносная девчонка! Да ещё не одна, а вместе с каким-то пастухом! Невозмутимо Авиталь спрыгнула с чужого коня и сказала, что смогла выбраться из отцовской западни собственными силами. А юношу, что привёз её, встретила она случайно, после вызволения себя. Отец в тот миг взглянул на неё с самой большой злобой из той, коей щедро одаривал всю жизнь. — Выходит, не силы бесовские тебя утащили, а ты сама в бесовщину обратилась! Мало того, что высвободилась нечестным способом, так ещё и блудом занималась столько дней с первым встречным! Срам лютый, да и только! Столько сил мы с твоей матерью затратили, чтобы избавить тебя от ведьмовского наговора и всё насмарку! На надуманные обвинения Авиталь не захотела давать подробные объяснения и лишь гордо сказала: — Что же, хочешь назвать меня ведьмой, отец? Может я и ведьма. Но лишь потому, что сама это выбрала. Первым ответом стал врезавшийся в лицо девушки кулак. Он сшиб её с ног, но лицо Авиталь не высказало ни печали, ни страха. — Раз так, то не дочь ты мне больше! — ненавистно проскрипел сапожник. — Убирайся прочь с глаз моих, бесовка! А ты, — бросил он в сторону растерянного юноши. — Теперь она твоя ноша, забирай себе и делай с ней что хочешь!

***

Юноша тот и был будущим отцом Корделии. Это был одинокий и угрюмый хлебопашец по имени Астор, находившийся не в ладах со многими соседями. Но неожиданно и волшебно очутившуюся в его доме красавицу Авиталь он встретил с несвойственной для себя гостеприимностью. И понял, что его сразила та самая вещь, называемая «любовью». Потому грубым словам сапожника он был более чем рад и не преминул предложить девушке руку и сердце. Повадки и неоднозначная история Авиталь почти сразу стали в деревне предметом свежих пересудов. Несмотря на повсеместно окружавшее её и хлебопашца злословие и враждебность, супружество протекало мирно и даже, казалось, счастливо. Первое время камни летели в их окна, но далеко не миролюбивый и быстрый Астор сразу же бежал искать подлецов. Многих, даже тех, которые оказывались детьми, он не скупался проучивать тумаками. После многочисленных таких драк пыл обвинителей значительно умерился. Вопреки всеобщим предубеждениям Авиталь показала себя благоразумной и способной хозяйкой, женой, а впоследствии и матерью. Под её руководством малышка Корделия росла умной, прилежной и послушной дочерью. А дом сохранял должный уют, и муж был всецело доволен обеспеченной заботой. Но над семейной идиллией однажды сгустились страшные тучи, а то и навис дамоклов меч. До Астора дошли слухи, что несколько соседей видели его жену, откуда-то возвращавшуюся ночью. Собственная мнительность и вспыхнувшие подозрения замучили его, и он решил проверить истинность мерзкого слуха. Той роковой ночью хлебопашец притворился заснувшим перед Авиталь. На деле он вслушивался в каждое малейшее движение на её половине кровати. И вот, ближе к полуночи жена тихо поднялась и направилась к выходу. В скрипе двери, прорезающим ночную тишь, Астор услышал хриплый сатанинский смех. Он подскочил и бросился за женой, изнемогая от безумной ревности и отчаяния. Она была схвачена у ограды. Не дожидаясь объяснений, Астор повалил Авиталь на землю и принялся избивать. Он продолжал это делать, пока тело жены не потемнело во всех местах, почти уподобившись распростёртой под ней чёрной земле. Спящую в скупом лунном сиянии траву сотряс кровавый дождь. Впервые за их некогда счастливую супружескую жизнь Астор бил жену, что по словам некоторых соседей было серьёзной ошибкой, ибо порядочному мужу стоило бы почаще поколачивать жену для научения кротости. Авиталь молчала, отзываясь на всё происходящее лишь неровными вздохами, что не слишком порадовало мужа. Ястребиный взгляд вдруг натолкнулся на пучок лаванды на потемневшей шее, и, повинуясь ещё горящим разрушительным инстинктам, Астор сорвал его. Авиталь, словно воскрешенная дьявольскими силами, резко поднялась и вцепилась хлебопашцу в лицо обеими руками. На истошные крики отца примчалась перепуганная Корделия, и Авиталь, уловив момент, когда муж отвлёкся от неё, вернула лавандовую подвеску и бросилась к хлевам. Вскоре Корделия услышала раскат конного ржания. Затем её глазам открылось ужасающее зрелище. Закрашенная гигантскими синяками мать, восседая на гнедом жеребце, помчала его вперёд, напролом отцу. К её явному удовольствию, конь сшиб Астора, переломав ему рёбра и едва не убив. Авиталь даже не взглянула лишний раз на дочь и унеслась по направлению к лесу. С тех пор, её образ окутали страшные легенды. Многие жители деревни пугали своих детей рыжеволосой ведьмой-людоедкой из леса, построившей свой дом из человеческих костей и умеющей наводить порчи да проклятия.