Искажение

Многочисленные извинения и беспорядочные пересказы последних событий посыпались из уст то бледнеющей, то краснеющей Корделии. Она не смела поднимать глаз, прекращать свою речь, даже лишний раз вздохнуть и вскоре почувствовала головокружение. Но тут инквизитор схватил её за руку и резким движением поднял. Девушка, едва удерживаясь на ногах, которые в этот момент казались чужими, подумала было, что этим жестом для неё всё завершится, и моментально попадёт она в гущу темницы. — Этот разговор не для посторонних ушей, — взыскательно изрёк инквизитор и указал головой ко входу в церковь. — Пойдём в мою келью. Там вразумительно изъяснишься. Так и не расцепляя их рук, инквизитор быстро повёл молчавшую и онемевшую всем телом девушку. Когда они добрались до комнаты, он запер дверь и одним взглядом повелел Корделии возобновить свою исповедь. Обиталище мужчины в последнюю очередь походило на то, что было принято называть «кельей». В покоях инквизитора ни один их уголок, кусочек пола стены или мебели не были оставлены без хотя бы лёгкого одеяния роскоши или яркости. Однако Корделия была в слишком большом смятении, чтобы предастся тщательному изучению обстановки. Девушка постаралась собраться с мыслями и заново начала рассказ. Поведала она и о гнетущей тревоге, повисшей у неё дома в последнее время, выразившейся через участившиеся побои отца, о внезапно обнаруженной необыкновенной мастерской, зародившихся изучениях да экспериментах, вдохнувших в жизнь Корделии новую надежду и силы, и о последнем рецепте, ставшем сосредоточием всего этого. Но корень женьшеня, центральный ингредиент, достать было невероятно трудно: куда бы не просила Корделия заглянуть подруг-соседок, везде разводили руками. Отчаявшаяся девушка умоляла поспрашивать, не видал ли кто-то где-нибудь сие восточное диво, после чего ей передали слухи о том, что в церковном саду как раз водился экзотичный цветок… Силясь отыскать другие пути для решения проблемы, Корделия взялась наконец-то исследовать страшащий её тайный ход в мастерской. И привёл он девушку в два места: заброшенный колодец, принадлежащий деду, отрекшегося от семейной ветви, от которой росла Корделия, и старый, полуразвалившийся фонтан во дворе церкви. — Значит опустилась ты до кражи, — промолвил инквизитор. …Но Корделия не собиралась брать много и делала она то во имя великого добра, которым однажды станет её лекарство. Корделия принялась всеми способами разъяснять важность своего исследования, повторяя, что изготавливаемый эликсир, вероятней всего, спасёт многих. — Цель не оправдывает средства, — сурово говорил инквизитор. — Ты дважды совершила грех: не только помыслила украсть, да ещё горделиво возомнила себя избавителем от бед, ниспосланных Господом. Корделия вновь опустилась на колени и, с трудом сдерживая рыдания, начала заверять, что не думала ни о чём дурном. Ей вовсе не нужно было никакое признание и возвеличивание. Всё, чего она желала, это помочь отцу и всем окружающим. — Твоя бездумность — тебе не оправдание, дитя. Ты будешь непременно наказана за свои проступки. Однако… Наказание возможно смягчить. Занятия твои, несомненно, представляют из себя нечто любопытное, и неразумно было бы не познать их плоды. Но прежде я должен убедиться, что рассказанная тобой история не является гнусной ложью. Потому вот тебе мой наказ: приходи завтра в сад тем же путём, что ты пробралась в него, в то же время и в то же место, где я нашёл тебя. Принеси мне эликсир сна и настойку, снимающую головную боль. Ежели средства эти окажутся действенны, будешь ты прощена и не предадут тебя официальному суду. Иначе пеняй на себя. Как твоё имя, дитя? — К-Корделия. — А кто отец твой? — Хлебопашец, зовут его Астор. — Понятно. Ступай сейчас же домой. И не вздумай рассказывать ни единой душе, о том, что сегодня случилось.

***

Корделия не спала всю ночь, отчаянно боясь не успеть приготовить всё порученное её земным судьёй. Рассвет обжёг землю, когда девушка ещё не покинула своей волшебной мастерской. Неумолимые лучи легли на её руки, и Корделия вдруг в ужасе осознала, что забыла сделать для себя настойку бодрости… Боже, что если веки сомкнуться хоть на секунду? Или руки не удержат чего-нибудь? Или ноги подкосятся под тяжестью всего дня, настолько, что даже маленькие колосья пшеницы, лучи и воздух, облепляющие девушку, покажутся им невыносимо тяжелыми? Или голова…не услышит слов, обращённых к ней? Спокойствие только начало приходить в их дом, Корделия не могла допустить, чтобы оно вновь было разрушено. Не тогда, когда она почувствовала, что наконец-то взяла судьбу в свои руки. Корделия просила бога дать ей сил достойно встретить грядущий день. Так движимая наивной верой и иступлённой любовью к близким, девушка принялась за будние обязанности с напускной резвостью. Но минул полдень, и запасы бодрости у Корделии заметно исчерпались. Когда девушка несла вёдра, наполненные водой, что вероломно стремилась выплеснуться при малейшем неровном движении, голова внезапно закружилась, и мир потерял прочность. Целые волны ледяной воды выплеснулись на Корделию, и она едва не упала прямиком на колья забора, но дело обошлось лишь длинной царапиной на руке. С безнадёжным вздохом Корделия оглядела результаты своей секундной слабости и, подняв глаза, перестала дышать от страха. Над ней возвышалась фигура отца. Пару бесконечно долгих мгновений он взирал на неё в немой свирепости. — Ах ты, криворукая паскуда…! Его нога уже была занесена над дочерью, но неожиданно Астора окатило непонятно откуда взявшейся холодной водой, извергшейся явно не из вёдер его дочери. Корделия не успела понять случившееся, как её полностью загородила плотная соседка. — Чтобы так обращаться со своим дитём…! — яростно заговорила она. — нелюдь ты! В благонравных семьях нынче постыдно на женщину руку поднимать, а ты на единственную дочь…! Стыд и срам! Астор разъярился пуще прежнего, грязно разругался в сторону женщины и набросился на неё с кулаками. Однако крупная соседка была далеко не из робкого десятка и отпор дала знатный. Перепуганная Корделия вжималась в забор, пока во дворе не поднялся такой гвалт от драки, что сбежались все соседи в сопровождении с церковной стражей. Некоторые из них присоединились к драке, из-за чего всё кончилось тем, что вдоволь избитым оказался и Астор, и дерзкая соседка. Один раз кто-то случайно ударил и Корделию по носу, из-за чего из него полилась кровь. День кончился наихудшим образом, каким только можно было вообразить в самом мнительном уме. Пускай Корделия избежала лишних побоев, благодаря чему сохранила больше сил для встречи с инквизитором, но не сложилось бы всё куда легче, пострадай она одна? — Зря терпишь своего отца, Корде, — говорила ей на прощание соседка, звуча так невозмутимо, словно и не было её тело в тот момент всё в крови и следах от тумаков. — Он дурно обращается с тобой. — Я не терплю его, а люблю. И он меня тоже... Просто по-своему. — Помяни мои слова, девочка: он тебя своей любовью раньше времени в гроб загонит. Уходи от него подобру-поздорову! — Мне некуда идти… — Я... — соседка почему-то замялась. — Я бы не прогнала тебя, попросись ты под мой кров, Корде. — …Спасибо. Вы очень добры, но мой дом здесь.

***

Инквизитор встретил её суровым и презрительным молчанием. Корделия стыдливо понурила голову, задаваясь в уме вопросом, так ли пренеприятно она выглядела после дневной неурядицы. Нос ещё ощущался безумно распухшим и виделся темнее сгнившего овоща. Было также боязно, что кровь, ещё недавно нескончаемыми потоками струившаяся из Корделии, вот-вот польётся вновь. Не дай боже, она запачкает что-то…или кого-то! Не успела девушка вымолвить приветствие в сгущающейся темноте, как инквизитор железной хваткой вцепился ей в руку и молча поволок к келье. Там, как и в прошлый раз, заперев за собой дверь, он спросил, принесла ли Корделия то, что он велел. Девушка кивнула и протянула ему флаконы, сиявшие яркими звёздами в тёмной комнате. — Отлично. Сегодня же я проверю их действие, — с сухой радостью промолвил инквизитор и небрежно добавил. — Теперь ступай прочь. Завтра возвратись сюда в то же время, и я вынесу приговор. Посмеешь не явиться, поплатишься втрое сильней за содеянное. И Корделия тут же скрылась из виду, боясь лишний раз посмотреть на мужчину.

***

В ту ночь Корделия вновь не могла уснуть. Когда бы ни звучал голос инквизитора, он всегда внушал чувство бесконечной неуверенности, заставляя сомневаться абсолютно во всём, даже том, что должно было давно стать непреложной истиной, смыслом в её жизни… Словно она была маленькой и тихой рекой, которая дрожала при малейшем его прикосновении. Корделия ужасалась и восхищалась им, проклиная свою неизлечимую слабость и ощущая повсеместное могущество инквизитора. Корделия остерегалась и жаждала его, как грозное божество, любое, даже косвенное одобрение которого блаженно сотрясало всю душу, наполняя её чувством неоспоримой значимости. Похоже, что она…ах, нет! Это страшно было произносить даже в мыслях! Но невозможно было убежать от осаждающих весь разум страстных грёз… Господи, прости за это! … Корделия знала, что плоды её трудов всяко должны были подействовать. Ведь проверяла же она их не только на себе, но и на папе. Да и мама точно приложила все усилия, чтобы убедиться в благонадёжности каждого своего творенья. И всё же, если бы инквизитор безоговорочно назвал девушку лгуньей и все учения матери подлинной ересью, она вряд ли сумела бы ему возразить. Правда, какой бы она ни была, горькой ли, сладкой, доброй или злой, принадлежала никак не Корделии.

***

Отец весь следующий день не вставал с кровати, оправляясь от побоев, и в отместку швырял в дочь попавшиеся под руку предметы, среди которых чуть не оказался и ночной горшок. Кроме того, он потребовал, чтобы Корделия выполнила жатву вместо него. Девушке пришлось всеми силами справляться с порученным делом как можно быстрее, дабы не столкнуться с гневом стражей инквизиции, которым она не имела права давать ответ тем же образом, каким это делал отец. Ночь неумолимо приближалась, и вот вновь настал тот зловещий безмолвный час, когда Корделия должна была направиться к инквизитору. Перемена в его голосе поразила её: мужчина почти радостно и даже взволнованно встретил девушку и, взяв за руку, повёл в знакомую комнату. — Спешу доложить, что твои снадобья оправдали все ожидания, дитя, — энергично заговорил он. — Результаты их были воистину…волшебны. Всё это прекрасно, однако ещё один вопрос остался между нами нерешённым. Благое занятие послужило тебе хорошим оправданием, однако не сняло всей вины. Я возьмусь сам наказать тебя за кражу во сохранение нашей тайны. Прими наказание со всей нужной стойкостью. — Как скажете, святой отец, — склонив голову, произнесла бледнеющая Корделия, уже невольно принявшись строить бесчисленные догадки о том, какое постигнет её наказание. — Хорошо, а теперь…, — он протянул ей длинный кусок чёрной ткани. — Оголи спину и завяжи себе глаза. Руки Корделии уже метнулись развязывать шнуры позади платья, как вдруг испуганно замерли. Смущение захвалило всё тело, окрашивая его в взволнованный красный. Боже, изгони грешные мысли её! Как не постыдно помышлять ей о подобном в данный момент?! Кое-как справившись с собой, девушка таки опустила платье до пояса и, повернулась к стене. Завязав глаза, как и было велено, она закрыла жалкие остатки одежды на груди руками. — Сколько лет тебе? — невозмутимо спросил инквизитор. — Двадцатый год… — Для женщины это уже порядочный срок на земле. Ты вовсе не дитя. — …Да, господин. — Наказание твоё будет болезненно, но выйдешь из него ты очищенной духом. Будет то девятнадцать ударов плетью. Душа девушки не успела затрястись в паническом осознании, как спину прожгла острая боль, несущаяся во все концы тела. Следующий удар не был легче, третий последовал слишком быстро, и тело отчаянно не желало мириться с раздирающими поцелуями плети. Корделия с трудом заглушила собственный мучительный возглас, вжимаясь в каменную стену. Ей казалось, она уже привыкла к боли, источником которой давно стал гнев отца, но его кулаки, ноги, даже палки и подобия дубин, к которым он прибегал для поучения дочери, сейчас вспоминались почти как мягкие поглаживания в сравнении с внедряющейся в плоть плетью. После десятого удара весь мир ощущался вонзёнными в неё лезвиями. Корделия пыталась изо всей мочи не подавать признаков слабости, но тело накалялось, утробный крик рвался из самой бездны духа. Возможно и стань она внезапно немой, вся кожа её, обретя собственный чужеродный голос, заревела бы адским воплем. Грянул девятнадцатый и сильнейший удар. Со спины будто содрали кожу и теперь она страдала от прикосновения самого воздуха. — Что, тебе невыносимо больно? — снисходительно произнёс инквизитор, осматривая её подкосившуюся фигуру. — А сын Божий перед распятием помнишь ли, сколько ударов пережил? Почти вдвое больше. — дрожь пронеслась по всему существу, стоило холодной ладони лечь на пылающую от боли спину. — И ему… было безумно…больно. Он стоял над девушкой какое-то время, не убирая руки, что не с непонятной целью ещё бродила по изодранной коже. Корделия захлёбывалась в своих муках, когда к ним примешались стыд и потерянность, вызванные необъяснимым поведением инквизитора. Но девушка покорно молчала, боясь лишним вопросом, словом, звуком оскорбить его. Наконец, он отдалился. Корделия с непрекращающейся дрожью сняла повязку, превозмогая боль, завязала платье и обернулась к мужчине. Тёмные глаза смотрели на неё с интересом. — Хорошо, ты справилась с наказанием и теперь свободна от вины. Пока что. — Благодарю, святой отец. — Тем не менее, наше соглашение должно остаться в тайне. Многие могут неверно расценить суть твоих занятий. Отныне будем встречаться раз в неделю, по субботам, в то же время. Будешь докладывать мне о результатах своих исследований, а также… приноси мне различные свои полезные снадобья, я хочу испробовать каждое из них. Корделия молча кивнула. На этом они расстались. Где-то на полпути девушку одолела боль с усталостью, и она упала в обморок. Пролежав несколько часов под землёй, Корделия очнулась в ужасе и ознобе. К счастью, небеса решили смиловаться над нею: рассвет ещё не пришёл.

***

Простуда не сморила Корделию, но сделала несколько слабей и неуклюжей, что не укрылось от озлобленных глаз отца, пробывшего в постели ещё несколько дней. Девушка поначалу испугалась, не заразился ли он чумой в пылу драки, но выяснилось, что он лишь подхватил простуду. Исследования Корделия продолжила с утроенным усердием, принявшись не только выращивать под домом стойкие растения, но и искать всё необычное, что заносило на их двор. Каждый лист и трава, даже давным-давно знакомые подвергались тщательному новому изучению. Кто бы мог подумать, что сосновые шишки могут быть съедобны? И что из желудей выходит хорошая приправа? Что масло из ели немыслимо полезно? Природа сама по себе — кладезь неисчерпаемого волшебства, о чём многие даже не догадываются… Но может ли быть что-нибудь из того подходящим ингредиентом для панацеи? Так один за другим неусыпно понеслись дни, не оставляя ни минуты для промедления или сомнений. Покой Корделии и не снился. На одно верное решение всегда приходились две или три ошибки. Затем их стало множество. Страшно было представить сколько всего испорченных смесей заглотил львиный фонтан. Однажды девушка проснулась от ужасного кошмара: ей снилось, что все неудачные эксперименты возвратились к ней и затопили всю мастерскую от пола до потолка грязно-синими стоками. Каждый верный шаг приносил непомерное воодушевление, с которым Корделии казалось, что она хотя бы временно возвышается над целым океаном неудач. Главным было, не прийти к нему с пустыми словами. Инквизитор всегда ждал её в церковном саду и не забывал спрашивать ни о чём, касающегося дела. Порой его поведение странным образом менялось. Время от времени устрашающая суровость покидала его облик, и он становился мягче. Но потом вновь гневался, часто за слишком вольный ход мыслей девушки. Порой мужчина вёл себя довольно загадочно и даже странно, будто уединялся в собственном мире, в котором для Корделии никак не было место. Однажды результаты, точнее весьма небольшое её продвижение в поисках великого лекарства вызвало у инквизитора лютое негодование. Впервые она увидела его настолько разгневанным. Он принялся ругать Корделию на чём свет стоит, назвав её и праздной бестолочью и невесть что возомнившей о себе девкой, бездумным дитём, заигравшимся в целителя. Закончил он извержение злости фразой, что женщине потому никогда стать достойным учёным умом, что нет в ней должной пытливости при поиске сокрытых истин. Корделия не сразу осознала, что унеслась во двор. Там она выпустила душащие её слёзы. От кого угодно она готова была принять оскорбления да бесконечные обвинения, но не от человека, первому даровавшему ей вместе с наставлениями веру в себя, право на выбор. Неужели всё оказалось напрасно? Корделия не оправдала его надежд, и больше ей не было дозволено продолжать поиски лекарства? Девушка и не заметила, как вернулась домой. Что же теперь? Она не получила точного ответа от инквизитора, как действовать дальше…Мучимая неиссякаемыми переживаниями, Корделия хотела было вернуться в церковь, но было поздно: наступал рассвет. Немногим позже отец обнаружил её обессиленно лежавшую на кровати и, недолго думая, принёс ведро ледяной воды, которым не преминул привести дочь в более бодрое расположение. Весь день предметы падали из рук Корделии, пару раз на ровном месте упала и сама она, а от очередного крепкого удара отца чуть даже не рухнула в колодец. Новоявленные вопросы всё вспыхивали в голове, а ответы на них так и не рождались ни потугами ума, ни неожиданными весточками. День сменил краски на более тёмные да спокойные, и Корделия неосознанно отправилась в мастерскую. Осознала она, что делает, когда уже ползла по узкому проходу. Глаза девушки застелили слёзы. Она больше не могла представить себе жизни без всех тех знаний и травяных опытов, над которыми трудилась столь много дней. Внезапная и простая мысль осветила ум путеводным лучом. А вдруг инквизитор вовсе не хотел приказывать ей ничего прекращать, а просто погорячился? Возможно дело всего-то было в его плохом настроении в тот вечер… Так или иначе, нельзя было делать выводов без подтверждений инквизитора, что Корделия обязательно испросит в грядущую субботу. Так, приободрившись, девушка готовилась к новой встрече, для которой решила сделать ароматный напиток радости и резвости. Он, конечно, не помог бы при сильной печали, но хотя бы немного скрасил её. До самой ночи суббота словно в ледяных когтях сжимала сердце Корделии. Когда инквизитор плавно вышел из-за дерева, девушка вновь почувствовала, что дышит полной грудью и ощущает мир. — Господин…! — выкрикнула девушка, но мужчина одним движением руки осёк её и позвал за собой. Когда они прибыли в комнату, инквизитор всё ещё был крайне молчалив. Для Корделии то был знак, что разговор должна вести она. Девушка поспешила не только доложить о последних успехах, и протянуть пузырёк с приготовленным напитком. Она только пояснила, что к чему, как инквизитор, резко запрокинув голову, осушил его. Девушка пару секунд ошеломлённо смотрела на мужчину. — Господин, …у вас всё хорошо? — Увы, дитя моё, — удручённо произнёс он. — Всё скверно: я должен в ближайшее время найти последнюю ведьму, но… это никак не выполнимо, когда чума разрастается, а единственно возможное лекарство создаётся в руках неопытной деревенской девчонки, продвигающейся безнадёжно медленно!!! ААХ! Корделия отпрянула, из-за испуга не поняв и половины сказанного. Было словно что-то непристойное в том, чтобы видеть инквизитора в таком слабом и болезненно-откровенном состоянии. — Нет, не уходи! — вдруг выкрикнул он и, ухватив Корделию за запястье, притянул обратно. — Я должен кое-что сказать тебе, дитя… Девушка обратила внимание на нечто блестящее под кроватью мужчины: под ней валялась опустошённая бутылка и серебряный бокал. — Господин, думаю, мне лучше уйти, — опечалено произнесла она. — Нет, нет! Ты никуда не уйдёшь, пока я не объяснюсь! — Сейчас вы можете наговорить совсем не того, чего хотите… — In vino veritas, дитя моё. С вином я всегда правдив, так что прошу останься. — Как скажете… Инквизитор крепко сжал руку Корделии и вдруг странно посмотрел на неё. Это был очень незнакомый, внимательный и немного пугающий взгляд. — Извини, я был слишком жесток к тебе, — неожиданно изрёк он столь нежным голосом, что у девушки затрепетала грудь. — Я не должен был говорить того, что сказал. Всё это несправедливо. Ведь ты была так мила и полезна…Твои средства воистину чудодейственны и, уверен, такова будет и твоя панацея. Не прекращай трудов из-за моей минутной злобы, дитя! — Хорошо, спасибо, господин, — сквозь слёзы улыбнулась Корделия. — Силестин. Когда мы наедине, можешь звать меня так… Корди. Поразившись его словам, девушка сделала то, чего сама от себя никак не ожидала. Будто внезапная сердечность инквизитора свела её с ума, вызвав неуместный припадок ласки. Корделия порывисто обхватила мужчину руками. В следующую секунду она оказалась прижата к кровати. На лицо, руки и грудь посыпались бесчисленные поцелуи. Её губы отзывались на каждый из них. — Ты пьянишь меня, — прошептал он прежде, чем их разгорячённые тела переплелись друг с другом. Корделия погрузилась в омут страсти и наслаждения.

***

Их встречи не происходили чаще, однако стали …эмоциональней. Иногда инквизитор был столь сдержан и даже враждебен, что девушке казалось у неё внутри всё разорвётся от безрадостного томления. В иные дни от него исходила такая необузданная страсть, что он напрочь забывал о спасительных исследованиях, живя в те ночи только Корделией. Трудоёмкие и часто бессонные дни оживились любовным ароматом надежды и сладкими грёзами предвкушения. Чёрная полоса минула в экспериментах, и дело понеслось со всей уверенностью. Священное мгновение разгадки последней тайны приближалось. Той роковой ночью, однако свершилось открытие не только великого лекарства. Внезапно проснулся от глубокого сна Астор. Не желая подниматься, он несколько минут кричал дочери принести кувшин с водой, но так и не дождавшись ответа пришёл в лютое возмущение. Не обнаружив Корделию в своей комнате, он, заподозрил её в самых возмутительных проступках и принялся громить всё вокруг. В этот момент девушка не могла его не услышать и шокировано заторопилась вернуться из своей тайной мастерской. Вся мебель в её комнате была безнадёжно разломана, но отец выглядел так, будто готов был ещё долго использовать кулаки. Корделия опустилась на колени и на одном дыхании поведала отцу то, что скрывала последние месяцы, умолчав лишь о близости с инквизитором. Ибо была она убеждена, что подобного в их печальном мире не способен простить даже самый любящий отец. Астор стоял, не веря своим ушам, как убеждённый еретик вдруг прозревший, что иные религиозные течения могут никак не менее достоверны, чем его. И вовсе не то больнее всего ударило Астора, что дочь его занималась чем-то тёмным, вероятно, и ведьмовским, а что посмела она утаивать свои занятия от него. Кем возомнила себя это неблагодарная мерзавка! Кто позволял ей самой решать, как поступить с обнаруженным! Кто разрешил использовать полученные знания! Кто дал право помыслить, что последнее слово стоит не за отцом! Захлёбываясь в собственной ярости, Астор не разобрал почти собственных слов, кроме самого громкого «Убирайся!». Пока дочь потерянно и неверяще пятилась к двери, руки его откуда-то раздобыли топор. Дверь успела захлопнуться перед тем, как он вонзился в то место, где ещё меньше секунды назад стояла Корделия. — Папа, почему…— раздался плачь за дверью. — Убирайся отсюда! — зарычал он, выдёргивая топор. — Я думала, так будет лучше… за что ты так… жесток со мной?! — Ты должна была просто слушаться меня, а не думать, глупая женщина! Разве ты не понимаешь, что делают с такими же квазиучёными! …Ты слишком похожа на неё… Куда тебя занесло, Корди! Ты пошла по её стопам и даже не понимаешь, в чём провинилась! — Но я делала всё это, потому что хотела спасти тебя. — Нет, нет…Ты хотела спасти лишь себя, в своём извращённом смысле! ...Да, возможно, в конце концов этот старый дурак был прав. Твоя мамаша была подлинной ведьмой. И ты тоже ей стала. Уходи. Я не хочу сейчас тебя видеть. На самом деле, хлебопашец вовсе не желал прогонять свою дочь. Во всяком случае, насовсем. В сердце он верил, что его жестокий поступок станет последним и наиболее действенным наказанием для блудной дочери, которая возвратиться к нему раскаявшейся и лишённой дрянного своеволия. Мужчине было невдомёк, что Корделия восприняла его слова слишком серьёзно. И, тем более, что больше живой он её не увидит.

***

— Почему ты здесь? Мы должны встретиться только через три дня. — бесстрастно говорил инквизитор. — Отец…о узнал обо всём и выгнал меня из дома. — в сумятице чувств бормотала девушка, не ощущая ничего извне. — И я не успела взять с собой панацею. — О, ужели ты завершила её? — в глазах инквизитора засветилось ликование. — Да, но не знаю, смогу ли забрать её… Подпустит ли меня отец теперь к дому? Он знать меня не хочет и считает ведьмой. Инквизитор умолк на пару минут, отвернув взгляд, в котором отражалась хмурая задумчивость. Когда он заговорил, Корделия почувствовала, что последние остатки сил покидают ей. — Так может он и прав. — Что!? — Ведьма определяется не только конкретными занятиями, дитя моё, но и образом жизни, а иногда и самим обликом. Женщина, бросающаяся в пучину чувств и изучения каких-либо наук — явление столь противоестественное, что имеет инфернальный отголосок. В конце концов, кто ведьма, как не та, что узнала недозволенное, дала волю чувствам и попробовала нечто запретное? … Ты, понимаешь, что я говорю о нас с тобой, Корди? Я был соблазнён тобой. — Но…но…я думала, запреты, нарушенные во имя любви, простительны… — заикаясь бормотала запутавшаяся Корделия. — Увы, не совсем. —… Что же делать? — Выход есть всегда, дитя моё. И в данном случае не всё потеряно для тебя…для нас тобой. На земле нашему полноценному союзу никогда не бывать, но на небесах это возможно. Тебе нужно свершить последний акт покаяния, что очистит твой дух перед смертью и избавит от ада. — Что я должна сделать? — Признайся официально, что ты и есть последняя ведьма да понеси стойко заслуженное наказание. Корделия содрогнулась и упала на пол. — Боже, я должна умереть! — Смерть плоти есть ничто иное, как избавление и освобождение души из темницы. — А как же панацея…? Я должна поначалу выплеснуть её на всю деревню… — Нет, с лекарством я разберусь потом. Спешка ни к чему. — Но дорога каждая минута! — Успокойся дитя, тех, кому суждено вылечиться и выжить, убережёт господь до нужного часа. Ты же позаботься о своей судьбе. Ради нас обоих. Корделия какое-то время безмолвно стояла, закрыв глаза, из-под которых высвобождались тёплые слёзы, спешащие разбиться о пол. — Хорошо, я сделаю всё, как ты скажешь, Силестин, — она ласково взяла его за руку и прощально поцеловала. — Надеюсь, что мы не потеряем друг друга после смерти…

***

Темноволосая растрёпанная ведьма целеустремлённо колдовала над котлом, в котором кипела жидкость кровавого цвета. То была крупная соседка Корделии, некогда заступившаяся за неё перед деспотичным отцом. Ещё пару завершающих действий и сработает проклятие: всю ненавистную деревню, абсолютно каждого человечишку, пребывающего на ней сейчас, охватит чума и убьёт в ближайший час. Все скончаются в ужаснейших муках. Не меньших чем те, которым подверглась её ни в чём не повинная дочь, объявленная ведьмой. Особенно не могла простить женщина того, с каким весельем все наблюдали за процессом её казни и восклицали, когда молния сделала работу за церковных палачей. И никто (кроме, конечно, бедняжки Корделии) не пытался сочувствовать. Ни ей, ни дочке, когда чёртова инквизиция ворвалась к ним и взялась за чёрное дело безо всяких объяснений. Интересно, будут ли им предсмертные муки всё ещё казаться весёлым зрелищем после того, как они настигнут каждого из них? Забавно, ещё год назад женщине бы и в самом бредовом сне не привиделось, что она обратиться в настоящую ведьму. Но интриганка-судьба решила распорядиться так, что в руки женщины чередой зловещих случайностей попали чьи-то ведьмовские дневники, которые многие недалёкие обладатели принимали за чьи-то неудачные попытки войти в литературное поприще. После смерти дочери ей нечего было терять, и она подумала, почему бы не попробовать подыграть сказке инквизиции. Злорадные игры вскоре перешли в гораздо большее, и однажды женщина серьёзно вознамерилась стереть проклятую деревню с лица земли. Последнее, что останавливало её — глупышка Корде, к которой женщина питала искреннюю долю привязанности. Но теперь, когда инквизиция наложила руки и на этот лучик света, женщину уже ничто не останавливало. И пускай после смерти её будет ждать адский котёл. Все лучше, чем прощать непростительное, вдыхать зловония смерти, навечно поселившиеся в этом месте и её душе, слушать эхо нескончаемой трагедии, и продолжать жить дальше. Как будто ничего не было. Пусть идёт к Дьяволу вся деревенщина и Святая инквизиция в первую очередь! … На следующий день в деревне не осталось ни одного живого человека.