Искажение

Никто не ждал этого. В том числе и я.

      Но судьба повелела мне стать первой правительницей в истории нашей страны. Порой в годы самоуверенной юности я баловала себя тайными грёзами о том, каков мог бы стать этот мир исключительно под моим началом. И даже подглядывала за обучением своих братьев, которое велось совсем иначе, чем у меня, но… Всерьёз я никогда о не помышляла о власти.

       Однако я обязана была оправдать наилучшие ожидания народа. Люди хотели видеть на троне грозного и сильного монарха. Поэтому первое, что мне необходимо было сделать — это отсечь все свои слабости, забыть всё, в чём меня пытались убедить первые восемнадцать лет жизни: в моей второстепенности, нежности и немощности. Особенно мне нужно было забыть тот лишённый всякой надежды взгляд отца, с которым он прощался со мной на смертном одре. Тогда я и поклялась во что бы то ни стало доказать, что старый болван ошибался. И что я была достойна власти куда больше его сыновей.       Их скоропостижная кончина казалась даже несколько нелепой. Первый после пира разбился насмерть, сорвавшись с балкона. А второй во время военной тренировки крайне неуклюже свалился с лошади и попал под её копыта. Толки ходили долгие и многочисленные, в том числе о моей возможной причастности к смерти наследников. Но правда до тривиальности проста: моих братьев погубила их собственная беспечность.       Я соблюла все формальности по случаю «траура» и незамедлительно принялась подбирать себе достойного супруга. Просить моей руки прибыли многие принцы из соседних и далёких стран. Среди них были и прекрасные, и безобразные, как ликом, так и душой. Встречались даже те, кто был искренне… очарован мной. Подобных , определённо, следовало опасаться.       Среди юных, пышущих дерзостью и наивностью принцев несколько выделялся один, кто был постарше и имел более степенный вид. Рассказывали, что он обладал большим влиянием в военных кругах, состоял в весьма тесной дружбе с прославленными главнокомандующими, полководцами, генералами, а также дипломатами и шпионами. Но более всего возбудили мой интерес сведения о его достаточно прочных отношениях с церковными авторитетами, представлявшими из себя наиболее внушительных его покровителей.       Выбор был сделан без всяких сомнений. Пускай, в этот момент многие из подданных обречённо вздохнули. Ибо согласилась я взять в мужья того, кто славился как своим множащимся могуществом, так и беспощадностью. И всё же я знала, сие решение было верным.       Через отца, его назидательные беседы со всеми нами и показательными действиями я давно усвоила урок: правителю нельзя быть добрым к своему народу, особенно к низшим его слоям. Мягкость и частые дозволения развратят их, внушат неповиновение и неуважение к властителям, лишат свято необходимого чувства долга перед государством и ответственности за его процветание.       Возможно на то яростно возразила бы порода, так называемых, «гуманистов». Они утверждали бы, что благородному владыке должно выражать любовь и благодарность людям за всё, что они отдают ему, за всю кровь, что они проливают во имя его, за все страдания, что они терпят во благо него и хвалы, что продолжают, невзирая на всё, воздавать….       Всем этим рукам, что кормят меня…        Эта любовь не имела права на жизнь. Потому я должна была забыть о ней. Ради моих же людей.        Пусть остаются и ужесточаются наказания за любые провинности, даже малейшие.        Не уменьшатся налоги, что они платят нам, и пусть возрастут они у высших сословий.        Пусть увеличится срок военной службы у всех для усиленного воспитания патриотического духа.        Пусть усложнится система чинов, дабы продвижение по её лестнице амбициозным лицам было тяжелее, но тем значимее.        Образование и долее будет доступно лишь выходцам из благородных семей.        И пусть увеличится плата за всякую его форму, чтобы тем выше ценили его не столь многочисленные обладатели. Да пусть взыскательней будут их наставники и готовы будут использовать любые средства поддержания усердия и дисциплины.        Пусть будем мы воинственны, не упуская не единой возможности отвоевать себе лишний плодородный кусок земли или многофункциональный участок воды.        Пусть славят нашу культуру порабощённые чужеземцы, переиначивая свои края по её образу и подобию.        И пусть разовьются множество других орудий войны, пыток и казни.        Пусть это сеет смерть кругом, но мы боремся… за жизнь.        За наше будущее.        Таков был мой восход.        Сильвия Первая, Великая и Кровавая.        Прекрасная и страшная королева в тёмных одеяниях. Та, что властвовала в эпоху, когда Европу порабощала натужная цветистая изысканность.              

***

       Кто-то мог осуждать меня, утверждая, что я чрезмерно сурова и деспотична к своим людям. И возможно я действительно была зачастую жестока к ним. Однако этим путём народ мой учился быть сильным.       Мы процветали и экономически, и духовно. Ведь чем иным может быть процветание, как не плодотворным напряжением всех сил во благо своей страны?       Всех, кто подавал хоть какие-то намёки на недовольство, я тотчас заставляла так или иначе замолчать. Порой и быстрее, чем усердный крестьянин косил первые столпы пшеницы. Остальные же, трепеща, продолжали отдавать мне дань преклонения.       К двадцати одному году я сумела добиться неоспоримого статуса могущественной повелительницы. А также подарить стране двух прекрасных наследников.       У старшего сына были те же глаза, что у меня, напоминающие малахиты. Только они всегда казались более чувственными. Всем остальным, от стройной атлетической фигуры до густых каштановых волос, он походил на отца.       Младший вышел более деликатным по сложению, с бледным маловыразительным лицом, лазурными глазами и моими чёрными волосами.        Муж захотел наречь их именами, неминуемо связанными с христианской культурой. Младшего он назвал Аврелием, а старшего — Авелем… Не самое благополучное имя для человека его положения, но я решила уступить мужу в его странных прихотях.       Наблюдая за тем, как они приживались в этом мире и постепенно показывали независимость от ласковой кормилицы, я долго пыталась отыскать внутри себя что-то. То, что привело бы к чему-то сродни святому озарению, якобы охватывающему многих матерей, когда они прикасаются к сотворённым ими кусочкам новой жизни.       Но это нечто заветное так и не было мной найдено. Я чувствовала к детям не больше, чем чувствовала бы к любой отдельной своей конечности: инструменту, несомненно, нужному, но абсолютно мне равнодушному.       Их первые взгляды на меня, впервые протянутые руки, первые слова, первый зов… Влюблённая в них кормилица, сообщала эти мелкие новости с чистым восторгом. Даже бледный отголосок оного моё лицо и душа не способны были отразить. Но тем, я полагала, будет лучше: в конце концов раз уж я скупа на нежность ко всем подданным, то справедливым будет такое же отношение и к детям. Хоть им в отличие от первых посчастливится не познать всю тяжесть своих ошибок и проступков.       Я не давала им надежду на мое постоянное расположение. Как и на освобождение от обязательств наших уз. Несмотря на это, мальчики иногда были навязчивы в своих знаках внимания. Особенно этим грешил Авель, пытаясь вымогать у меня большую ласку. Когда он начинал сильно докучать, я спешила отправить его к няне. Ей никогда не надоедало угождать его детским нуждам.       То, что из них вышло к расцвету юности было, разумеется, заслугой и мужа. Но своей особой выдержке, хладнокровию и изящной величавости они обязаны именно мне.       Всё и в дальнейшем могло бы складываться благополучно. Если бы однажды у меня не появилась слабость. Которая стала началом разрушения.       Этой бездонной слабостью стал Август.                     

***

       Это был непогожий день. Он достиг своей середины, когда моя карета мчалась через оживлённую мостовую. Тогда я и увидела его. Вернее, он увидел меня. Растрёпанный, грязный, дрожащий от сырого холода и боли в голых ногах мальчик, не более пяти лет. Его диковатый, переполненный страданиями, наивный и вожделеющий взгляд… Он вонзился в меня. И против воли заставил посмотреть на его обладателя. Задержаться на нем. И не спешить с отвращением отвернуться.       Но что меня так поразило?       Я знала, что множество детей в моей стране волею различных превратностей лишались заботы родителей. Или вовсе какого-либо крова. Но такова была жизнь. Они должны были научиться любыми средствами выживать. Либо освободить место для более сильных её представителей. Жестоко и несправедливо, однако…       — Матушка, постой! — его вопящие слова рассекли все мои мысли. — Прошу, не бросай меня снова!        Я безмолвно подала знак гвардейцам остановить лошадей. И, как в припадке, выскочила из кареты. В один миг это неистово рыдающее, чумазое дитя оказалось у меня на руках. Оно оплело маленькие огрубелые руки вокруг моей шеи, нещадно пачкая пышный воротник. Теперь дождь бесцеремонно обливал нас обоих, заставляя причёску терять форму, а хрупкую одежду тяжелеть и сжиматься. Как мать среди птиц накрывает любимых птенцов нежным крылом, так я накрыла мальчишку своим чёрным плащом, стойкому к погодному ненастью.       — Всё хорошо, сын мой, — садясь с ним в карету и продолжая его ласкать, шептала я. Мой любящий голос звучал безумно чужим.       Убаюканный любвеобильными обещаниями, мальчик прикрыл глаза. Я видела в них желание поскорее забыть прошедшую жизнь, как страшный сон. А ещё я успела рассмотреть их цвет, напоминающий свежее сено. Он навеял воспоминания давней юности: когда братьям пришла на ум авантюра с переодеванием в крестьян. К чему они уговорили присоединиться и меня. Тогда я и узнала, что простой люд на самом деле думал о своём короле… А также об их изрядной грубости, любви к пересудам, рукоприкладству, попойкам и прочему разврату.       — Спи спокойно, — тихо проговорила я, поглаживая его по голове. По копне волос, словно отражающих пучок земли. — Я позабочусь о тебе всем сердцем, мой милый Август.              

***

      Нет, я никогда не встречала его прежде. И после вовсе не обнаружилось, что он является моим внебрачным сыном, которого тщетно пытались спрятать. Вероятно, полоумные слова мальчика были обращены вовсе не ко мне. И несмотря на то, они прочно вгрызлись в моё сердце.       Я полюбила Августа, как родного. Заставила всех забыть о его сомнительном происхождении. Окружила моего малыша нежной заботой. Порой я даже игнорировала приличия, позволяя себе показывать привязанность к нему и на глазах придворных кругов. Вскоре среди них Августа нарекли моим «питомцем». Не похоже, что он был против.       Иногда хватало одного вида моего спящего со счастливой улыбкой мальчика, чтобы забыть на время о всех бедах и почувствовать бескрайнее удовлетворение.       — Мама, — порой спрашивал Август перед сном, обнимая меня. — Где ты была раньше?       — Я всегда была здесь, просто… не знала, где был ты…       — Там, где я раньше жил, тебя называли злой. Почему?       — Каждый ребёнок хотя бы раз в жизни говорит так о своей матери, как и подданный о королеве, — многозначительно ответила я. — Но потом чаще всего сожалеет о сказанном.       — Я так никогда не буду говорить, — с жаром отвечал Август. — Я же знаю, что ты на самом деле добрая.        Почему-то мне захотелось вздохнуть.              

***

      Август получал образование практически наравне с принцами. И моя безусловная доброта продолжала сопровождать его по жизни. С ним я вычерпывала из себя всю любовь, которая ещё жила во мне.       Я не стала ничуть мягче к остальному своему народу, всё так же устрашая и закаляя людей. Сквозь стоны, сквозь рыдания, кровь и пот, жажду и отчаяние они продолжали почитать и восхвалять меня. Или же убеждали себя делать это.       Авель и Аврелий должны были продолжать эту традицию и не сметь сомневаться в ней. Так принцы росли, и им не пришлось долго ждать первых успехов в светских, военных и политических кругах. Муж никогда не уставал хвастаться их новыми достижениями, будь то хорошее число срубленных голов на поле брани, рост симпатий среди военачальников, прекрасное исполнение танцев на балу или просто блестящее использование этикета среди гостей. Супруг разгорячённо рассказывал о том, даже когда с губ моих срывался неприкрытый зевок. Особенно он гордился способностям Авеля, который проявлял наибольший пыл ещё в годы учения. Случалось, что муж даже упрашивал меня посетить один из уроков сыновей, чтобы самой лицезреть всю красоту их таланта. Но я согласилась лишь однажды и то оттого, что сами наследники присоединились к отцу, прося меня о визите.       Пару довольных кивков стали единственным знаком моего одобрения.       Тем временем необратимо взрослел и мой Август. А вопросы его становились сложнее.        — Мама, почему среди нас одни обязаны безоговорочно подчиняться другим? Почему всем людям нельзя быть свободными?       — Чтобы в мире сохранялся порядок, в нём должна быть власть одних людей над другими.       — Почему? Разве люди не могли бы просто договориться не причинять друг другу вреда и всегда помогать?       — О, Август, ты так наивен! Некоторые… большинство людей корыстны и жестоки. Они всегда хотят отнять что-то у других или навредить им. Потому если бы мы все находились в равных условиях, то давно истребили бы друг друга.       — А если бы все заранее знали, что это приведёт к лучшей жизни?       — Дитя моё, как и в случае нашей веры, мало убедить всех грешников в том, что после праведной жизни их ждёт рай, чтобы они придерживались её. Лишь страх, страх божьего гнева, адских мук способен заставить их поверить и подчиняться законам церкви. Так же и с земными законами, и в общем добродетельностью людей. Они должны бояться, чтобы прекратить бесчинства и слушаться кого-то. А с равными себе они считаться не будут.        — А если бы всех просто одинаково наказывали за плохие поступки? Не лучше ли людям бояться только наказания, а не друг друга?        — Одинакового рода наказание справедливо только для похожих людей, мой милый Август. Даже тяжелейшие из преступлений не могут уровнять человека из высшего и низшего класса.        — Но это же… несправедливо.        — Нет, именно это и есть справедливость, — с раздражением ответила я. — даже если не всем она понятна.        ….        — Мама, почему простой народ живёт гораздо хуже, чем высокородный? Ведь работают они гораздо больше. И часто до изнурения…        — Это их долг.        — Долг?!        — Ручной труд — их удел, наш же — умственный, более благородный.        — Но ведь то, что они делают… важно для всех, разве нет? Почему их работа хуже?        — Бог рассудил лучшим из нас брать на себя труд, что красит нас, не портит нашего облика. А худшим — делать важную, но грязную работу, которая до безобразия марает лица, руки, ноги, иссушает кожу, пропитывает её зловонием да ломает кости.        — И они не могут быть достойно вознаграждены за это?        — Благоденствие не может принадлежать каждому. Только избранные должны иметь его. А принадлежало бы оно каждому… то было бы слабое и убогое государство.        — Оно никак не могло быть могучим?        — Нет, это утопия.        — Утопия?        — Глупая сказка, и ничего более.        …        — Мама, а Бог правда есть?        — Да, в той или иной форме.        — И что бы ни случилось, всё то по его воле и к лучшему?        — Разумеется. И помни, дитя моё, власть монарху достаётся от Бога. Сомневаться в нём и противоборствовать ему — тяжкий грех. А значит, и с правителем также. Никогда не сомневайся… в моей любви к тебе, Август.        — …        …        — Матушка, зачем нашей стране смертные казни? Среди людей жило бы больше надежды, если бы они знали, что имеют шанс на искупление.        — Ты недооцениваешь порочность человеческой натуры, Август. Если люди будут носить в своих ущербных умах убеждённость, что любое их злодеяние может быть искуплено, это только подтолкнёт их к совершению преступлений. Ведь они будут чувствовать безнаказанность и вседозволенность. Более того, большинство нарушивших закон единожды, при первой возможности повторяют свои мерзкие проступки.       — Однако не все из них…       — Остальным с того не лучше!              

***

      Взрослея, мы всегда что-то необратимо теряем. Невинность. Веру. Бесстрашие. Любовь. А порой, увы, люди теряют с возрастом самое дорогое — ум. Иногда я спрашивала себя, не случилось ли последнее с моим мальчиком. Ибо некоторые поступки заставили меня усомниться в его благоразумии.       Августу минуло восемнадцать лет. К тому времени я одарила его не только своей любовью, но и титулом графа совместно с дворцом и обширными землями. Ходили слухи, что столь милостивого и щедрого господина те земли отродясь не знали и процветали в подлинной идиллии. Август всевозможным образом помогал людям и других мест, построив несколько лечебниц, школ и приютов на средства, вырученные с продажи дорогих подарков. Среди них иногда были и мои. Август несколько раз испрашивал, не против ли я того. И хотя он всегда получал мои снисходительные разрешения, душой я нередко желала отказать ему. Жаль, что мой мальчик не мог читать меня лучше.        Наши отношения омрачились, хоть и то было видно только для нас двоих. И причиной этому была не одна его юношеская тяга к независимости. Август никогда не устраивал яростных ссор, но я чувствовала, как накипают внутри него разногласия со мной, как слабеет день ото дня его вера в меня, как в королеву… и в мать.       — … Мама, должна ли ты быть такой жестокой к своим людям?       — Дитя моё, ничто не совершается мной без необходимости.        — Я не могу всего понять в тебе. И не смогу пообещать, что приму все твои наставления.       — На то твоя воля, Август.       — Ты будешь всё ещё любить меня, невзирая на наши противоречия? И если наши пути сильно разойдутся?       — Я всегда буду любить тебя, что бы ни случилось, — чувственно ответила я. — Как и положено любящей матери.        Август ничего не ответил и лишь печально улыбнулся.              

***

       Одолевали ли меня когда-нибудь сожаления по поводу чего-либо из содеянного? Возможно оно бы однажды случилось, будь моя решимость в следовании строго намеченного пути не столь большой.       Была ли я счастлива имеющимся положением дел? В определённые моменты — да. Была ли несчастна в другие? Меня не заботил этот вопрос. Пока жизнь шла своим чередом, а люди продолжали работать и двигать её вперёд, всё было в порядке.        Когда я приближалась к своему сорокалетию, красота моя начала блекнуть, а дух невольно терял прежние силы. Несмотря на это я могла бы, конечно, продолжать править ещё много лет.       Если бы однажды кое-кто не возжелал, чтобы день грядущий для меня не наступил.       Об этом я узнала через записку, найденную под дверью.       «Сегодня дражайшее лицо преподнесёт Вам отравленное вино. У стен есть уши, а иногда и глаза, потому я вынужден передать своё послание предельно скрыто и анонимно. Прошу, моя королева, разоблачите злодея и не дайте ему погубить Вас! Как бы горько это ни было признать, но все эти годы Вы пригревали беса в ангельском обличье, и наконец я имею возможность доказать то. Предвижу, что моё предупреждение может посеять в Вас недоверие. Потому дополню его советом проверить запах вина: от него будет исходить тонкий травяной аромат, который Вам хорошо знаком».                     

***

      Этим же вечером Август изъявил желание поговорить со мной наедине. И конечно же он взял с собой бутылку вина. Приняв бокал из его рук, я осторожно понюхала напиток. Да, этот запах не с чем нельзя было перепутать. Ведь я сама множество раз использовала сей искусный яд, чтобы устранить потенциально опасных недругов. И известно о том было лишь самым ближним ко мне людям…       Август явно не торопился отпивать из своего бокала и пристально следил за мной. Я решила потомить его ожидание, удерживая преподнесённую отраву у губ, но так и не делая первый глоток.       — О чём ты желал вести беседу, Август? — невозмутимо спросила я.       Мой мальчик бесшумно вздохнул и придвинулся ближе, убрав бокал на ближайший стол. Кушетка, на которой мы сидели, никогда доселе не ощущалась такой тесной…       — Матушка, я прошу лишь об одном сейчас: выслушать меня. Чтобы я ни сказал, ни в коем случае не имею целью как-либо оскорбить тебя. Сказанный слова будут лишь тем, что наболело на моём сердце.       — Так что же это?       — Ты всегда говорила, что наша страна процветает изо дня в день. Что ты гордишься ею и ради неё живёшь. Возможно, то же самое могут повторить многие придворные. Но скажут ли это от чистого сердца многие крестьяне и простые рабочие? Те, которых ты, а следом и ближайшие к тебе привилегированные лица, лишили прав на здоровую и счастливую жизнь.       — Не им судить о величии нашей страны. Необразованная чернь неспособна оценить истинное положение дел.       — Не ты ли сама лишила их возможности обучаться в школах?       — Как и все короли до меня. Я уже говорила тебе, Август, и не раз: невозможно каждого человека обеспечить той комфортной жизнью, что он желает. Потому благоденствие достаётся элитному меньшинству.       — Но это же несправедливо! Среди простого люда встречаются те, которые будут благородней знатных особ!       — Если и вправду встречаются столь выдающиеся представители низшего класса, то в их же силах доказать своё достоинство и вознестись до высшего света. Наша история знала несколько таких примеров. Но их было крайне мало. И всё оттого, что большинство крестьян и рабочих — люди безвольные и ограниченные, не способные к какому-либо развитию без должного руководства.       — И все те немногие случаи — примеры великолепной удачи и умения привлечь на свою сторону надёжных патронов. Матушка, ужели в тебе нет ни капли сочувствия к своим простым несчастным поданным? Не все ли мы когда-то были одинаковыми и «низшими»?       — То давно минувшее время, дитя моё. Человеку свойственно постоянно меняться. Никто не может быть абсолютно тем же, кем был изначально. Что же до сочувствия… ангел мой, если бы я сочувствовала каждому в королевстве, это разрушило бы его.       — Почему? Не входит ли в обязанности монарха заботиться о всех своих людях?       — У нас тобой, похоже, разные представления об заботе, — промолвила я и посмотрела на своё искажённое багряное отражение в бокале.       — Да, то верно, — с плохо скрываемой злобой ответил Август. Отвернувшись он потянулся к своему оставленному на столе бокалу. Но, конечно, не стал пить из него, а только покрутил в руках.       — Пойми, я вовсе не стремлюсь замучить свой народ. Я избрала истинный путь к могуществу. И люди могут не признаться в этом, но более всего хотели мужественного и грозного правителя. А никак не сердобольную королеву, показывающую характерные качества женской души.       — А может они в тайне надеялись как раз на это? Ведь столько веков наш народ находился под гнётом безжалостных королей, отцов, которые общались с ним жестоко. И всё это время, может, люди мечтали о королеве, нежной, щедрой и милосердной матери, которая наконец подарит им любовь?       — Женщины всегда были желанны. Но уважение доставалось мужчинам. Сильнейшие, лучшие сего мира потому должны быть мужественны, а не женственны.        — Возможно однажды настанет то время, когда поистине мудрые люди назовут женщину лучшим существом среди людей. Те её свойства, над которыми жестокие глупцы всегда смеялись…        — С трудом это представляю.        — … Правильно ли я понял, что мне бесполезно пытаться переубедить тебя? И ты не станешь добрее к людям?        И тут я сделала резкий глоток, осушив весь бокал. Голову слегка вскружило, и Август ровно на секунду расплылся передо мной как рябящее отражение в мутной воде. Сладко-горькая жидкость приятно пощекотала горло, прежде чем неминуемо уйти вглубь меня. Мир сжался до размеров моей комнаты, и через несколько часов ему предстояло распасться на куски. Я ждала, что Август что-нибудь первым скажет. Возможно, в конце концов признается в своём злодеянии. Или…       — Ты ненавидишь меня, сын мой? — задумчиво прикрыв глаза, спросила я.       Август побледнел и чуть не выронил бокал.       — Ч-что? О чём ты, матушка?       — Ты ненавидишь меня за жестокость?       — Я не хочу осуждать тебя…       — Но осуждал же.       — Я верю, что у всего, что ты делаешь, есть веские причины, мама, — с горестной улыбкой произнёс Август, взяв меня за руку. — И что в тебе живёт доброта. Какую бы боль мне порой не причиняли твои действия.       — Я причинила тебе большую боль, дитя моё?       — Нет… Мне больно оттого, что она досталась всем другим. И только я стал особенным. Любимым среди всех людей. Единственным, достойным твоей милости. Почему?       — Это… неважно.       — Правда?       — Да! А ты и народ твой просто должны быть благодарны той руке, что кормит их.       Я не могла не услышать вырвавшийся из груди Август тихий вздох, полный разочарования. Бокал выпал из его руки и вдребезги разбился, разорвав гробовую тишину в комнате.       — Извини.       — Пустяки, мой мальчик.        Август поднял взгляд и пару минут не сводил с меня глаз. Тогда они выглядели странно. Огонь, отражающийся в них словно сообщал не только ярость, но и нечто другое, не менее мучительное. Август вдруг поцеловал мою руку и кротко произнёс:        — Матушка, знай, что бы ни случилось, я люблю тебя. И всегда буду любить.        Лжец. Почему хотя бы сейчас ты не можешь быть искренним?        — И я тебя, милый, — бесстрастно ответила я.        Август склонил голову и удалился. Я закрыла дверь на замок и подошла к прикроватному комоду. В одном из его секретных отсеков лежала та проклятая книга. Я долго пыталась убрать её подальше и больше никогда не открывать. Даже однажды чуть не бросила в камин. Но с каждым разом что-то вновь и вновь возвращало меня к ней. Заставляло снова открывать и читать эти насмешливые слова.       

«Утопия» Томаса Мора. Красивая сказка о счастливом государстве, где царит мир, равенство и порядок. Где все занимаются ручным трудом. И имеют множество досужих часов. Наивный миф, который преподносится как серьёзный дискурс.

      Я легла на кровать и раскрыла книгу, чтобы теперь точно прочесть её в последний раз.       Правда ли автор верил в то, что написал?              

***

      — Как всё прошло? Ты поговорил с матушкой? — тихо спросил Авель у Августа, когда тот покинул её покои.       — Да, но мне не удалось склонить её к согласию, — со стыдливым вздохом ответил юноша. — Прости, Авель. Мне стоило быть напористей, но я не могу долго идти против неё в чём-либо. Я слишком люблю её…       — Всё в порядке, брат мой, — дружелюбно улыбаясь, сказал старший принц, — Уверен ты сделал всё, что было в твоих силах. Значит не суждено нам переубедить нашу гордую матушку. Но, скажи, испили ли вы её любимого вина перед столь серьёзной беседой? Разве не помогло оно на время смягчить её нрав?       — Мне было неловко понуждать её пить его, потому она сделала это позже. Я же так и не смог даже начать пить вино из-за волнения и неприязни к странному запаху, что исходил от него. Что это за сорт?       — Особого рода… для редких ценителей. Полагаю, ты к ним просто не принадлежишь.       — Извини, это несколько грубо с моей стороны: использовать твой подарок матушке и даже не пытаться оценить его должным образом.       — Ничего, главное, что матушка его так или иначе оценила…       — Я надеюсь, что оно так. И при самых худых обстоятельствах её радость и счастье останутся для нас наибольшим утешением. Лишь бы то чаще озаряло её лицо, ибо и в свои тридцать девять, уверен, она…       — … не менее прекрасна, чем в первый день, когда я встретил её в этом несчастном мире, — Авель загадочно рассмеялся, договорив эти слова одновременно с любимцем королевы, который, казалось, ничуть не удивился такому поразительному совпадению мыслей. После чего старший наследник добавил:        — Что ж, позволь обнять тебя на конец сегодняшнего дня!       Август не успел ничего ответить, как почувствовал себя обхваченным сильными руками Авеля. Любимец королевы уже протянул руку, чтобы добродушно похлопать принца по плечу, как вдруг его тело выгнулось под воздействием яростной боли, ворвавшейся в живот. С потухшим взглядом Авель вытащил из него окровавленный кинжал.       — Б-брат, — ничего не понимая, пролепетал Август. — Почему? За что?       — Никакой я тебе не брат, грязное плебейское отродье! — прорычал Авель и всадил оружие в сердце юноше. Хотя слова его вышли острее и сокрушительнее, второй удар кинжалом был после них необязателен.       Авель с отвращением оттолкнул от себя труп Августа и поспешил в свои покои. Возможно, кто-то из слуг уже заметил его или почуял неладное, потому у него оставались считанные минуты на довершение всего.       И раз всё вышло наихудшим образом, то придётся идти болезненным путём.       Авель приподнял кинжал к лицу и на какое-то время задержался на своём отражении. Глазах. Хотя матушкины всегда были холодны и равнодушны, когда бы он ни пробовал робко смотреть в них. Лишь когда они смотрели на это ничтожное исчадие улиц, то безусловно преображались. Становились очами любящей женщины, похожими на звёзды…       И эти руки, что обнимали, и эта грудь, к которой она прижимала, и эти губы, что целовали… становились нежнейшими и теплейшими.       Но это никогда не принадлежало тому, кому по праву должно было принадлежать.       Возможно, в одном отец был точно прав: сердце женщины ветрено и непостижимо. И Авелю давным-давно стоило перестать пытаться понять мать и не стремиться завоевать её любовь. Но её отчуждение с каждым днём становилось всё более невыносимым.       Расположение отца и его бесконечные похвалы давно перестали тешить самолюбие старшего наследника престола и вдохновлять на дальнейшие свершения. Боже, зачем ему всё это, когда матушка навсегда отвернулась от него? Отец ему был почвой под ногами, а мама — солнцем. Слишком далеко оно светило, его живительные лучи не достигали Авеля. Как чувствовать ему твёрдость земли под собой, когда в ней нет тепла? Как смотреть вперёд, когда нет света? Как наслаждаться, вдыхать этот мир, когда в нём нет любви? Её любви. Самой истинной, что есть в этой бренной жизни.       Авелю никогда не узнать, за что матушка лишила его этого. И почему возлюбила далеко не ближнего. А тем паче, доводами какой части себя решилась выпить отравленный напиток.       Раз Авель так не сумел её вернуть, то оставалось лишь отомстить. И вовсе не смерть чёртова питомца ознаменует его месть.       Лучший наследник престола с безумным триумфом улыбнулся отражению. И решительно пронзил кинжалом собственное сердце.