Искажение

      Я вспоминаю, что мама всегда была скупа на похвалу или одобрение. Про ласку не стоит и говорить. Напротив, я слишком часто видела, как она морщилась или насмехалась надо мной и моими действиями. А мои самостоятельные выборы она, казалось, высмеивала постоянно. И большие, и маленькие.       Мои первые лично выбранные игрушки — мама без обиняков называла их уродливыми, предпочтения в одежде — безвкусными и вульгарными, заинтересовавшие мультфильмы — глупыми и вредными (что бы это ни значило для неё), понравившиеся книги — бессмысленными и пошлыми…       Всё заходило и дальше этого. Мои друзья. Да, с трудом верится, но когда-то у меня их было больше. Но ни один из них не пришёлся ей по душе. И мама никогда не скрывала этого ни передо мной, ни перед ними. Кто-то по её мнению был глупым, другой грубым, кто-то просто дурным и так далее… Её неприязнь была заметна и в школе, когда она якобы случайно сталкивалась с моими друзьями. Страшно представить, что бы произошло, будь она учителем по литературе и русскому языку и у моего класса. Доходило дело и до стычек с родителями друзей, к которым обиженные дети иногда приходили в слезах. Но в таких делах мама, как человек, гордо носящий звание страшнейшего учителя в школе, давно собаку съела. Уцелел лишь наш с Ксюшой союз. Но мама до конца продолжала атаковать и его. В конце концов удалось договориться на компромисс: проводить время с подругой после уроков я могла не чаще двух раз в неделю и не дольше трёх часов за раз. Но одним из самых болезненных стал её запрет на общение с бабушкой. Я долго пыталась понять, можно ли было предотвратить это. И что помешало тому более всего. Не я ли сама?

***

      Я помню её объятия. Ласковые и дрожащие. Из которых она долго не хотела меня выпускать. Словно желала спрятать в них и защитить от всего. И зримого, и не зримого. И очевидного, и неочевидного. — Как же ты выросла, Каринушка! Какой красавицей растёшь! — Спасибо, бабуль, — на лице моём впервые за последние дни возникла чистосердечная улыбка. — Как твои дела? — Тяжело, но терпимо, — добродушно вздохнув, ответила она и поместила руку себе на спину. — Хотелось бы навещать тебя почаще, золотце…       Мы много говорили. И обо всё, и ни о чём. Она внимательно слушала каждое моё слово, даже если говорила я о сущей детской ерунде. Я не осознавала, насколько мне не хватало всего этого за время нашей бесконечной разлуки. Насколько меня мучила жажда по её радостному голосу и любящим светло-зелёным глазам. И насколько мне хотелось, чтобы он всегда звучал, а они всегда были открыты.        В какой-то момент я посмотрела в бабушкины глаза и не увидела прежнего выражения. Минуту или больше глядела в них и не находила ничего кроме своего ускользающего тусклого отражения. Они словно перестали принадлежать живому существу и превратились в пустые стеклянные шарики. — Бабуль, тебе нехорошо? — обеспокоенно спросила я, осторожно дотронувшись до её мягкой морщинистой щеки. Когда-то более наивная я в порывах нежности проявляла такие жесты и с мамой, но она всегда брезгливо отталкивала мою руку. — Всё в порядке, дорогая, — улыбнулась бабушка, погладив протянутую ладонь. — Просто задумалась… Кстати, ты молодчина, что стараешься хорошо учиться в школе. — Правда, у меня не всегда получается… — Ничего страшного. Главное, твое желание узнавать новое и учиться. Это всегда на вес золота, не забывай об этом…       Она заставила меня улыбнуться. И почти поверить в услышанное. Что я могу быть и вправду ценной. Но перед нами появилась ядовитая усмешка. И последовали слова, протаранившие нашу хрупкую крошечную идиллию. — Хватит расхваливать её. ‪Если бы она ещё заслужила хоть половину твоих похвал.       Я правда надеялась, что она наконец проявит терпение и не будет вмешиваться? Позволит нам надолго остаться наедине и наслаждаться любовью друг к другу? Что она просто… исчезнет хотя бы на время из моей жизни?!       Бабушка пыталась меня защитить. Конечно же, она, милая, пыталась. — Надя, перестань! Разве можно так говорить о своей дочери! — Я говорю только правду. Если бы она прикладывала хотя бы половину всех усилий к своему развитию, то имела бы сейчас гораздо большие успехи в школе. — Ты обращаешься с ней попросту жестоко! Ты должна любить… или хотя бы уважать своего ребёнка за то, какой он есть. — Уважение нужно заслужить. Карина обязана это понять, как можно скорее. Это и есть нормальное воспитание. — Нормальное?! П-постоянно мешать мою внучку с грязью — это нормально? — чуть не всхлипывая, начала повышать голос бабушка. — Заставлять её чувствовать себя н-никчёмной и ненужной — это нормально? Знаешь что, Надя, я слишком долго сдерживалась и пыталась проявлять к тебе терпение. Но пора признать… давно пора признать, что моя дочь выросла абсолютно неисправимой, злой и высокомерной стервой! — бабушка выкрикнула эти слова с особой силой и вдруг всердцах ударила кулаком по зеркалу, рядом с которым стояла. — Это я-то злая и высокомерная?!! — внезапно разразилась гневом мама, почти не обратив внимания на расползшуюся по зеркалу трещину. На лице её пылал вид оскорблённой праведности. — И это говоришь мне ты, которая издевалась и смеялась надо мной! Т-ты …. отнимала и выбрасывала мои иконы! Оскорбляла святых, писателей и музыкантов, которых я любила! — Да, я была неправа. — сердито вздохнув, отозвалась бабушка. — Тогда я не была готова принять твою непохожесть на меня. Это правда было несправедливо. Я обходилась дурно с тобой. Я просила и до сих пор прошу прощения. — Мне не нужны твои сомнительные попытки извиниться, — процедила мама. Бабушка снова вздохнула. От этого вздоха будто потяжелело не только в её груди, но и в воздухе между нами тремя. Все морщины разом отразились на приятном мягком бабушкином лице. — Да-да, тебе нужно только, чтобы я сама ударилась во всю твою дурь. Тогда, кажись, ты бы меня простила.       Рядом что-то с визгливым звоном разбилось. Я не поняла, произошло это случайно, или мама намеренно швырнула что-то в пол. Однако на фоне её ора, прогремевшего в следующую секунду на всю квартиру, сей звук вспоминается едва не ласковым. — ПОШЛА ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА!!! ***       Занимаясь насквозь промокшей одеждой, в полезности которая сейчас уподобилась грязному половому тряпью, я вспомнила про все свои новые повреждения. Взявшись осматривать их, я с изумлением обнаружила, что огромный зеркальный осколок, протаранивший мою левую ногу, действительно отсутствует. Более того, сама нога цела и невредима.       Неужели мне действительно померещились все те жуткие ранения в последнем столкновении с ней?       Однако глубокие царапины на правой руке, оставшиеся от разломанной двери, были на месте. Забавно, похоже, я забыла о них даже при том, что они вовсе не прекращали болеть… Я отжала промокшие бинты и, пропитав их перекисью, забинтовала руку. Я задействовала весь их небольшой запас, что был.        — Ка, с тобой всё хорошо? П-почему ты сняла с себя всё? Я действительно немного разделась, оставив на себе лишь длинную рубашку да мокрое нижнее бельё. Мне очень хотелось переодеться в дополнительную одежду, которую я додумалась взять с собой, но и она промокла до основания. Продолжать расхаживать в мокрых шмотках мне не слишком нравилось, потому я решила снять большую их часть с себя. Затем все искупавшиеся и подлежащие восстановлению вещи я развесила на окружающих поляну кустах.       Ещё я распустила относительно спасшиеся от недавнего потопа волосы, ища дополнительное тепло и в них. Развести костёр мне тоже не светило из-за промокших и разбухших спичек...        Но под «сняла с себя всё» опешивший Элфио подразумевал то, что я перестала носить талисман с браслетом. А также то, что отложила злополучную корону подальше, даже не пытаясь убрать её в рюкзак, как проделала с Корделией и Серласом. Они никак не выразили возражение на мои действия. Почувствовав неминуемый прилив вины, я хотела было второпях извиниться перед ними.       Но что я могла сказать, не провоцируя продолжение разговора? И так, чтобы не задеть лишний раз ничьих чувств? Теперь это невозможно, когда я позволила нашему доверию обзавестись первой большой трещиной. И допустить мысли, грозящиеся поставить ещё по меньшей мере одну.       Нет, лучше мне как следует подумать об этом завтра на свежую голову. Я думала с помощью воспоминаний отвлечься на что-то другое или как-то прояснить нынешнее затруднение. Хоть мне это не удалось, хорошо, что я вспомнила больше о дорогом человеке из прошлой жизни...       — Да, всё в порядке, я… Сильвия кое-что сообщила. — таки начала я запоздало отвечать на вопрос Элфио. — Я пока перевариваю это. И процесс идёт так сложно, что я совсем не хочу это обсуждать. Мне лучше побыть одной. — Ох, мне… надо уползти?— Элфио опустил головку.       Ох, ну как можно прогонять этого милого змеёныша? — Н-нет, ты можешь остаться со мной. Я хотела немного побыть врознь именно со всеми остальными.       Элфио радостно вытянулся и поспешил сократить расстояние между нами. Я взяла его на руки и прижала к сердцу. Любимца даже не слишком смущало моё сырое состояние. Я гладила его и даже осторожно поцеловала в макушку, выплачивая любовную компенсацию за ту кратковременную грусть, что заставила испытать.       — Элфио, я не хочу с тобой расставаться, — полусонно прошептала я, устраиваясь в объятиях с ним поудобнее на рыхлой земле. Она была не слишком тёплой, но в целом ощущалась мягкой.       В любом случае, я была так всесторонне измотана, что, кажется, готова была с комфортом устроиться для отдыха и нагишом на остроконечной скале. Покрытая синяками левая рука, конечно, напомнила о себе, когда была вжата в почву. Но к счастью, боль в ней была терпимой и спать пока не мешала. А мягкое синеватое свечение колосьев совсем не беспокоило глаза, напротив, убаюкивало ещё сильнее. — Да, я тоже… — задумчиво ответил Элфио и отвернулся. Улыбнувшись, я закрыла глаза и приняла спящую позу.       Боже, как же я наивно обманулась, веря, что вот-вот царство морфея заберёт меня к себе…

***

      Без Серласа и Корделии стало холоднее. И влажная одежда на мне никак не желала поскорее высохнуть. Я крепче прижимала Элфио к себе, но его тельце ощущалось в целом прохладным и мало согревало.       Любимец постоянно ворочался и пару раз даже вскрикивал во сне, просыпался с сильной дрожью, потом тёрся о моё лицо и со вздохом вновь засыпал. Я же почти всё время лежала с закрытыми глазами, в какие-то моменты мне почти удавалось провалиться в сон. Но голову внезапно начала беспощадно осаждать вереница беспорядочных мыслей.       Я думала о Серласе, вспоминала его заботу и знаки внимания, отчаянное желание защищать меня. Его историю о преданности о вере, которые он пытался хранить, но пришёл к том, что перестал понимать, кому и чему они должны быть посвящены. Чужому богу? Принявшему порабощение королю? Вечно орудующему мечу? Или прекрасному противнику, от меча которого ты с радостью и честью умрёшь? А если ничему из этого, то путь то будет безумно одинок. И эгоистичен? Этого боялся Серлас, не так ли? Или на самом деле я правда ничего не знаю о нём? И уж точно не способна постичь, что движет им в стремлении помочь мне пройти Лес страха до конца?       Я много думала и о Корделии, беспокоясь об ужасной её связи с инквизитором, что не была до конца разорвана. О наивности и слепой вере девушки, что привели её к гибели. И после смерти продолжают уводить всё дальше и дальше от рая. О её идеалистичной жажде спасти всех, и любимых, и чужих, деливших одно бедствие. Знает ли она, чем всё в итоге обернулось? А знаю ли это я?       Почему-то Корделия решилась помочь мне в первую очередь, а не себе. Отложить свой главный загробный путь ради меня. Чем я так важна для неё? Чем я так важна для них обоих? Да, я помогаю им вернуть некое подобие сил и воспоминания. Но должны ли они сопровождать меня до конца? Должны ли вообще сопровождать? И почему именно меня? Больше сложилось впечатление, что они действовали по загадочному личному желанию, подобно Эйдену. Так ли уж глубока некая наша связь, чтобы оправдать эту причину? Я согласна им доверять, несмотря ни на что. Мне даже не нужно заставлять себя делать это. Но стоит ли им также довериться мне? Имею ли я хоть какое-то право направлять их путь? Допустим, мне удастся вернуть им всё забытое: но что если это сделает их несчастными? Лишит последней надежды? Ведь порой… память это взаправду главный источник страданий.       Возможно, Сильвия права. Я в принципе совершаю огромную глупость, прорываясь через этот чёртов лес. Но самое плохое то, что вовлекаю в это других, уже… близких мне людей. Я ещё смогу пережить свои новые неудачи и потери, но только если из-за меня они не достанутся также Серласу с Корделией. Потому что, чёрт возьми, они точно заслужили хоть какой-то покой и счастье после смерти. И я не прощу себе, если отниму это у них… Даже если… Они сами не понимают, каким должен быть их рай.       Хватит. Я просто должна по-нормальному поговорить с ними. Насколько получится «по-нормальному». Спрошу, чего конкретно они хотят и чего ожидают. А также о проклятых светящихся рукописях. Но для начала надо попросить прощения за свой необоснованный всплеск отчуждения. И сделать это лучше прямо сейчас.       Подумав об этом, я наконец смирилась с моей рефлексивной бессонницей и осторожно приподнялась. Устало хлопая глазами и мягко придерживая спящего Элфио левой рукой, я приподнялась и потянулась к рюкзаку. Однако кто-то уже стоял над ним. Чёрная фигура, которую совсем не касались свечения синих колосьев.       Внутри скользнула мысль, что это мог быть Эйден. Но улыбка не успела сформироваться на лице. Я разглядела, что фигура была невысокой и горбатой. Я вскочила и выхватила длинный нож из рюкзака прежде, чем ко мне приблизилась истлевающая морщинистая рука. — Кто тут плохо спит? — проскрипел посторонний старушечий голос. Разбуженный Элфио испуганно дёрнулся. Распахнув глаза и увидев нечто, вставшее перед нами, он мгновенно заполз за мой воротник. — К-Ка, что проис-сходит?! Кто это? — Б-без п-понятия! А незваное существо меж тем пропело: — Дурная девчонка не спит, значит отправится со мной.       В левое запястье впились сухие пальцы. Я вновь вспомнила, в насколько плачевном состоянии была моя почерневшая от синяков левая рука. Потому что боль в ней заревела, как в первые моменты своего рождения. Правая рука мчится на подмогу и, взмахнув пилообразным ножом, погружает его в чужую плоть. И пилит. Исступлённо пилит, пытаясь оторвать её от меня. Потусторонняя плоть брызгает на меня чёрной кровью. Таинственное чудовище не издаёт ни звука. Дряхлая серая кисть её отделяется от остального тела, но всё также продолжает сковывать и тянуть меня вперёд.       Тише, нельзя кричать! — Я заберу тебя, — протяжно, с шипением говорило существо, потянув ко мне вторую руку и обрубок первой, истекающей толстой кровавой струёй. — Нет, — промямлила я, пытаясь смахнуть ожившую отрубленную кисть. Но она никак не желала отцепляться, более того начала тянуть меня к своей родне, с которой я её жестоко разлучила. В растущей панике я схватилась за рюкзак, сама не зная, что именно хочу достать оттуда. Распахиваю его пошире, но тут же меня хватают за волосы и опрокидывают на землю.       Меня как парализовало. Сопротивляться отчего-то стало гораздо страшнее. Голова себя чувствовала так, будто с неё за раз хотели полностью содрать всю кожу. А она тому отчаянно противилась, как земля, не желающая отдавать инородному телу выросшие на ней посевы. Да и обрубленная кисть монстра продолжала рвать мою левую руку в свою сторону.       Элфио понял, что кем бы ни был наш незваный ночной гость, бороться с ним привычными способами бесполезно: я почувствовала суетливое скольжение его тельца по спине. Пока меня, шокированную и будто прилипшую к земле, куда-то зверски тащили за волосы, он выполз из штанины и ринулся к рюкзаку. Собирался он там спрятаться или искать средства спасения, я понятия не имела, но ни за то, ни другое не собиралась его осуждать.       — Дрянная девчонка со мною пойдёт, — кряхтя, напевало существо, таща меня, как безвольный труп. — И больше она домой не придёт. Почему это произошло? Как я это допустила? И что… что мне делать? И имею ли я право сейчас звать кого-нибудь на помощь? — Ка, Ка! — закричал позади приближающийся голос Элфио. — Они спят! Разбуди их! Он вложил что-то в мою ладонь, и я инстинктивно сжала это. Почувствовав гладкость драгоценных камней, я стыдливо вздохнула. Я одновременно и желала сейчас более всего услышать их, и боялась этого. — К-Корделия, Серлас… пожалуйста помогите, если можете, — прижав их обоих к губам, я таки заставила себя сказать это. Чуть громче шёпота. И почему-то они услышали. Именно меня, а не перепуганного Элфио, бросающего туманные угрозы странного монстра или в конце концов звуков нападения. В воздух взметнусь жемчужный луч кварца и алый от граната. Они высветили лицо ночного визитёра, на мгновение сморщившегося. Серое, безжизненное, покрытое сплошь морщинами, как глубокими порезами с заострённым клювообразным носом. Над ним на меня с неестественной пристальностью взирали чёрные дырки из пустоватых глазных белков. Больше я была не в состоянии сдерживать крик.       — Живой свет, — процедило чудовище, приблизив своё лицо к моему. На меня выплеснулось трупное дыхание. Затем посыпался песок с некоего подобия волос, свисающих с головы чёрными обрывками. — Но всё равно вы не прогоните меня. Гниющая рука выбила у меня талисман с браслетом. Я хотела взметнуть руки за ними или хотя бы отпихнуть монстра от себя, но никак не могла вывести тело и разум из странного окаменения. — Карина! — обеспокоенно прокричал знакомый мужской голос, Меня окутало жёлтой и красной дымкой. Дряхлый монстр болезненно дёрнулся, как если бы его обожгло, выпустил мои волосы и замученную левую руку. А меня Серлас и Корделия смогли унести немного подальше от него.       И я словно очнулась от тяжёлого оглушающего удара. Подобрала себя и наконец оторвалась от земли. Отрезанная кисть вернулась к чудовищу, и оно вытянуло вперёд обе руки, вновь нацелившись на меня. Землистая кожа слишком отчётливо просвечивала очертания выпуклых костей. Казалось, вот-вот они прорвутся наружу. — Я пришла к тебе и теперь не уйду, пока не заберу, — раскачивая головой, говорило существо. — К-кто… кто или что ты? Чего тебе нужно от меня? — перепугано огрызнулась я. Оно маниакально раскрыла зубы, похожие на неровные ряды кольев, торчащих в разные стороны. Оскал этот выглядел грубым разрезом на лице. Многие клыки, врезающиеся друг в друга, были чем-то запачканы. — Я — кошмар ночей бессонных. Погибель несносных детей, нарушающих гармонию тьмы. Я пришла за тобой, ибо нашла тебя неспящей в час запретный для того. Эта пафосная угроза что-то смутно мне напоминает. — К-как зовут тебя? — враждебно произнесла я. — Те дети, к которым я когда-то приходила, которых забирала, чьими последними криками и вздохами наслаждалась… они звали меня бабайкой. Серьёзно?! Ко мне заявился кошмар моего детства?! Мир, я уже старовата для таких приколов! Вроде как… — Ч-что за бред! Я же давно не ребёнок. И я не …. верю в тебя. — со странной интонацией договорила я, как неуверенный атеист у которого помешанный набожный праведник пытался отыскать раскаяние непонятно в чём. Существо озлобленно дёрнулось и сжалось, будто я нанесла ему какое-то личное оскорбление. Одним неистовым прыжком оно вновь повалило меня на землю и захватило руками шею, сжав её как в тисках. — Дрянь остроязыкая! Кого ты пытаешься обмануть? Меня бы здесь не было, коли слова твои правдой были бы.       Вот оно. Возможно сейчас меня должны спасти не кулаки, оружие или быстрота реакции. А мои слова. Но возможно ли твёрдо убедить себя в чём-то? Превратить обман в правду? — Я не верю в тебя, — решительно прохрипела я, глядя в режущие глаза чудовища. Пальцы вцепились в его руки, но их костлявая хватка была неуязвимой. — Вздор, вздор, вздор! — яростно заревела бабайка, бесплотно пытаясь скрыть боль, что нанесли ей мои слова. — И раз ты не желаешь тихо и мирно уйти со мной, то я убью тебя прямо здесь. — Я. НЕ. ВЕРЮ. В. ТЕБЯ. — выдохнула я из себя сквозь хруст в шее, давящую боль, будто пыталась в том месте удержать огромный камень. Бабайка отступила. Схватилась за голову и принялась безумно раскачиваться. Фигура её плавилась. Разваливалась на куски. Но она ещё была жива. — Поганая девчонка! Ты поплатишься за это! Она накажет тебя за крамольные слова как ни за что другое! Я поднялась и, не колеблясь, взяла протянутый мне посторонней рукой выпавший нож. Она источала дружелюбное жёлтое свечение. — В сердце, — сказал тёплый мужской голос. Вопреки моей характерной медлительности понимание пришло ко мне мгновенно. Я сделала резкий выпад вперёд и вонзила нож чудовищу чуть левее центра груди.       Оно хотело завопить, это было ясно по его спазматически выгнувшемуся телу, скривившемуся лицу и распахнутому рту. Но в итоге просто замерло. Затем сделало нечто совершенно неожиданное: в той же почти театральной агонической позе она сменила облик и стала похожа на… обычную старуху. Всё ещё мерзкую и страшную, однако более живую. На сколько живым может выглядеть человек, находящийся у смертного одра. И я узнала эту старуху. Узнала эту болезненную жалобную улыбку. В которой было обвинение. Она рассыпалась серыми парящими крупинками пепла. А меня обожгло изнутри воскресшее прошлое.