Искажение

      Папа сказал, что отвезёт меня к бабушке. Это случилось однажды по моему возвращению из детского сада. Жаль, я не поняла его сразу. Он вёз меня не к знакомой, обожаемой бабушке Тае. Которую я всегда любила больше всех, хотя долго не признавалась себе в том. И всё никак не могла постичь, чем именно она заслужила столько ненависти от мамы. Но нет, папа отвёз меня к его матери. Тогда я ещё её не знала. И лучше бы не знала никогда.       Папа с дежурной фразой «будь умницей» безучастно закрыл дверь. Я потерянно прошла по чужому длинному коридору. Косматое, седое, трясущееся существо, что встретило меня на его конце, вызвало поначалу лишь недоумение. — А где моя бабушка? — растерянно промямлила я. — Глупенькая, я и есть твоя бабушка, — ответила она с неровной улыбкой, которая казалась неуместной на её бледном уставшем лице. Особенно с этими беспокойными воспалёнными глазами и грязными зубами. — Нет, ты не моя бабушка, — нервно помотала я головой и отшагнула. — Моя бабушка не такая, как ты. Она… чистая, невысокая… у неё причёсанные русые волосы. И глаза у неё зелёные, как травка. А у тебя они голубые, как небо зимой. И голос у неё добрее. — Ты говоришь про бабушку Таю, — уже с открытым недовольством ответила пожилая женщина. — А я другая твоя бабушка. Баба Рая.       Она приблизилась ко мне и протянула руки для объятий. От неё повеяло смрадом. Столь сильным, что я почувствовала тошноту. Но последней каплей для меня стал вид её огромных истерзанных ногтей, из-под которых выглядывали кровавые пятна. Я вскрикнула и попятилась. — Нет, ты не моя бабушка! — испуганно выпалила я. — Где баба Тая? Я хочу к ней! Что-то изменилось в её лице после этих слов. Глаза помутнели, и она резво двинулась ко мне.       Больше женщина не пыталась выражать гостеприимства и благосклонности. — Так-то ты приветствуешь свою родню! — прорычала она. — Негодная девка! Уж я-то думала, такая мать, как твоя, научит уму-разуму! Но видно это придётся сделать мне!       Я не успела и поражённо ахнуть, как мой лоб столкнулся с жёстким липким полом. А волосы словно все разом зацепились за что-то и попали в плен к незнакомому предмету. Который помимо прочего тянул их к себе.       Папина мать протащила меня за волосы через всю квартиру, пока мы не оказались в какой-то маленькой затхлой комнате без окон. Я кричала, плакала, лягалась и непонятно зачем хватала руками воздух. В конце концов поняла, что всё бесполезно и перестала даже плакать. Она озлобленно тараторила что-то про воспитание, долг, любовь и благодарность. А я с моими волосами да головой лишь мечтала о том, чтобы нас поскорей перестали мучить. И чтобы вернулась моя настоящая бабушка. К сожалению, мне было невдомёк, что это всё и было моим настоящим. Извращённым и глумливым. И оно не собиралось отказываться от своих прав на меня. Всеми силами оно собиралось препятствовать моему возвращению в тёплую и мягкую сказку с любимой бабушкой.       Когда старуха отпустила меня, я от неожиданности ударилась лицом о пол. — Поднимайся, сволочь малолетняя, — голос её стал значительно тише, но продолжал искриться презрением. — И вставай на колени, проси прощения. Я не двинулась. Вставать на колени — ещё чего. Эта самозванка уже совсем не старалась быть похожей на кого-то из моей родни. «Я уж точно не буду вставать перед ней на колени, как какой-то раб перед господином!» — дерзко думала я. Сколько же наивной гордости тогда было во мне. Которую ещё не успели изуверски убить.       Старуха хлопнула меня по голове, требуя поживей исполнить приказ. Но я всё также молчала, упираясь лбом в облезлый шершавый пол. На меня полился новый поток ругани. Она пригрозила, что выпорет меня, если я продолжу в том же духе. Но стандартная порка ремнём едва ли пугала меня больше чем возможность повторения предыдущей пытки. Я по-партизански усмехнулась.       О, Боги, если бы только я сразу поняла, чем она собиралась меня пороть…       Почуяла неладное я, лишь когда услышала скрежет чего-то рядом, недружелюбно взаимодействующего с полом. Тревожно приподняв голову, я не увидела ничего похожего на ремень. Вместо него с рук моей самопровозглашённой бабушки свисал металлический шланг. Я закричала и поползла в сторону. Увидев перед собой старую прогнувшуюся кровать, взяла курс под неё. В последний момент, когда я готова была погрузить голову и всё остальное тело под неуклюжую мясистую мебель, меня оттащили назад за волосы.       Сразу за этим мне нанесли первый удар, не снимая одежды. Холодящий металлический хобот грузно и с тихим звоном шлёпнулся на мои ягодицы. И вызвал одно глухое отторжение. Словно из моего тела попробовали сделать мясной колокол, а из лютого шланга его язычок. Но итогом тому стала лишь мучительная несовместимость основной составляющей с инородным придатком. Несколько последующих ударов кололи ноги, как резкие удары током. От боли я в какой-то момент дёрнулась так сильно, что отбила орудие пыток. И возникшей заминкой на сей раз воспользовалась вовсю: ринулась под кровать и прижалась к самой стене, у которой она стояла. В меня полетела всевозможная ругань, куда более страшная, чем в прошлый раз. И в добавок к тому, окончательно спятившая карга принялась издавать дикие рычащие звуки и пинать стенки кровати в надежде выгнать меня из-под неё. В такой бешеной осаде я и пробыла до прихода родителей. Они были сильно удивлены, когда при заходе в квартиру их встретили звуки и картина военного столкновения в домашних условиях.

***

      Тогда у мамы появилось выражение лица, которого я раньше никогда не видела. И, возможно, после тоже. Нет, не нежное. И не исполненное жалости. И едва ли в нём можно было прочитать что-то вроде вины. Оно было отрешённое и тревожное. А ведь мама всегда выглядела такой… не то что бы спокойной, но… уверенной. В себе, в том, что окружало её. И даже в завтрашнем дне. Совсем не как я. И тогда что-то ненадолго поколебало её привычный образ. — Ну откуда мне было знать?! — уставшим голосом говорил папа. — Нужно как минимум быть в курсе того, что твоя мать окончательно спятила, — скрестив руки на груди, отвечала мама. Её янтарные волосы казались тогда сильно потускневшими. А зелёные глаза в сочетании со светло-коричневой тушью и тенями почему-то навеяли ассоциации с венериной мухоловкой. — Особенно, если везёшь к ней свою единственную дочь. Учитывая её строптивый характер, Карина ещё легко отделалась. — Мать мне ничего не говорила. Да и сложно всё было в этом плане. Она-то и обычную больницу лет двадцать не посещала, если не больше. Упёрлась, что никакие врачи ей не нужны и что толку от них мало. Слушать меня не желала. — Гордиться тут точно нечем. И раз твоя мать отказывается лечиться добровольно, то сделает это принудительно. — Может оно ни к чему… Всё же обошлось… — В этот раз может и да, по большей части. Но даже не думай вновь пустить всё на самотёк!       Перестав подслушивать, я тихо отдалилась от двери на кухню и вернулась в свою комнату. Когда я легла на кровать, то старалась думать о приятном, чтобы поскорее заснуть. А не о пухнущих синяках и недавно переставших кровоточить ранах на жопе. И не о едва не выдернутых волосах да бешеном оре, что всё ещё звучал в ушах. Как прогнать его из себя? Я представила маму рядом. Попробовала примерить на ней заботливую бабушкину улыбку. И почувствовать, как её холодные руки мягко поглаживают меня по голове. По волосам, что от её касаний перестают боязливо сжиматься и тускнеть. Словно вновь оживают и передают воодушевление всему моему телу и душе. Я очень явственно смогла ощутить прикосновение к волосам. И помимо того неожиданный поцелуй в затылок. Я вопросительно обернулась, но мамы так и не увидела рядом. Лишь погрузившееся в темноту высокое овальное зеркало, стоявшее напротив кровати. И свой чёрный взлохмаченный силуэт в нём.