Искажение

      Первым, что бросилось в глаза, стали образы пышных цветов, размазанных по стенам и полу. Это могло бы походить на тривиальный и унылый цветочный дизайн. Если бы в него во всех местах не вмешивались всевозможные жуткие и тревожные элементы: тёмно-красные пятна, навевающие слишком однозначную ассоциацию, трещины, черепа, паутины, кости, черви, чёрные змеи и где-то даже крысы, прогрызающие стебель.       Да, это весьма причудливый выбор внутреннего облика для своего дома. Который плохо сочетался с основным убранством, что было довольно мирным, хоть и напыщенным: изысканная светлая мебель с декором в стиле ампир. — В-вы не знаете, кому принадлежит этот дом? — тихо спросила я, обращаясь к своим призрачным друзьям. — Пока нам это точно неизвестно, — сухо прошептал голос Сильвии надо мной. — Но, что-то подсказывает мне, что личность то была… проблемной, — в её звучании я услышала усмешку. — Художник, желающий казаться безумным, — вдруг произнёс Эйден. — Ч-что вы сказали? — переспросила я. — Вероятно, то, что мы видим, намекает, что последний владелец этого дома был художником… или кем-то близким к этой стезе. Подобный ход мыслей наталкивает тебя на что-то? — Ну… я сразу в-вспоминаю, что когда-то мечтала стать художником. И-или не когда-то, а всегда, и… — я приблизилась к одной из нарисованных роз. Той, которую маниакально огибала ядовитая змея. — мои рисунки тоже з-зачастую выходили довольно мрачными. — Правда? — с интересом спросил Эйден. — Что же ты рисовала? Я прикрыла глаза и попробовала погрузиться в туманные образы прошлого. Это было почти как искать затерянную книгу на затемнённых полках. Или пытаться разглядеть тонкие карандашные наброски под густым слоем чёрной краски… — Похоже, разнообразные образы из своих к-кошмаров… Например, гигантские глаза, глядящие по ту сторону окна. Приоткрытая дверь, за которой кто-то стоит. Чёрный провал в сером полу. Или дыра в стене. Красные пятна на снегу. Толща воды, под которой затаился кто-то огромный. Костлявые руки, высовывающиеся из-под кровати. Или тощие деревья с острыми, жутко извивающимися ветвями… — Многое из того здесь вновь встретилось тебе? — Да… Этот мир в-выбирает самые глубокие подходы, чтобы помучить меня.       В воздухе неожиданно разлился посторонний звук. Высокий, печальный и хрустальный, как мелодичный плач маленькой невидимой феи.       Музыкальная шкатулка.       Я интуитивно пошла на её звучание, потянув Эйдена за руку. Он настороженно озирался по сторонам, касаясь когтистыми пальцами левой руки рукоятей оружия, что висело у него сбоку. По мере приближения загадочная и немного жуткая песня музыкальной шкатулки завораживала и тревожила меня всё сильней. Наконец, слух привёл нас к небольшому золотисто-белому комоду, красующемуся среди прочей мебели с не меньшей вычурностью.       Я тяжело выдохнула, увидев задрапированную овальную фигуру на нём, слишком походившую на проклятый стеклянный предмет древних суеверий. Перед ним вращалось что-то чёрное и лохматое. Присмотревшись, я разглядела балерину в чрезмерно пышной балетной пачке, которая по цвету почти идеально сливалась с темнотой. Это и была музыкальная шкатулка.       Чёрная балерина медленно, изящно и бездушно крутилась со слегка вскинутыми руками, словно навечно застыла перед театральным прыжком. Сама шкатулка, на которой утончённая танцовщица стояла, как одновременно и венец, и странный хрупкий страж, была серовато-округлой. Она напоминала обломок маленького каменного островка.       Я приблизилась. Балерина неожиданно остановилась, повернувшись ко мне лицом, словно распознала моё присутствие. Я осторожно потянула к ней руку. Балерина отскочила назад вместе с крышкой шкатулки. Но в внутри ничего не было. Так мне показалось поначалу. Но вглядевшись, я поняла, что на гладком дне что-то нацарапано. Буквы медленно складывались в единый смысл. Художник, скончавшись, оставил портрет, Всем душам заблудшим он шлёт свой привет.       Плечи слегка подёргались от прошедшей по спине дрожи. Что ж, стихотворение хоть и страшноватое, но, очевидно, даёт мне подсказку. Книга здешнего духа тоже не собирается так просто попадать мне в руки. — Н-нам нужно найти портрет, — коротко подытожила я. — Правда, без понятия чей. — Но с ним должна найтись история владельца данного дома. — Возможно, это должен быть портрет самого художника, — ответил Эйден.— Либо кого-то очень значимого для него. В таком случае картина либо должна изображать особые атрибуты профессии, либо предстать в неординарном стиле, либо… иметь подчёркнуто романтизированные образы. — Д-да, это довольно проницательный ход мысли, спасибо… Итак…       Я осмотрелась по сторонам, пробуя отыскать какие-нибудь новые ориентиры. Взгляд сначала нацелился на потолок. Он встретился там с громоздкой и навороченной хрустальной люстрой, в которой конкурировали друг с другом различные фигуры астральной и цветочной темы. Глаза, смущённые и утомлённые сим видом, вскоре сместились к противоположной точке просторной комнаты… По тёмному мраморному полу расстилался золотистый вьющийся узор. Однако в шаге от нас его перебил рваный кровавый, идущий вперёд, как рассыпанные и расплющенные ягоды.       Встретившись поднятыми взглядами, мы с Эйденом безмолвно пришли к единогласному решению последовать за тревожными отметинами. Друг пошёл передо мной, я же старалась удерживать поступь ровно и быстро, чтобы не расцеплять наших рук и не тормозить общее движение. К счастью для моих мелких неуклюжих ног, мы вскоре остановились. — Кажется, здесь след обрывается, — сказал Эйден. Я выглянула из-за его плеча. Перед нами была на удивление простая светлая деревянная дверь. Открылась она словно с охотой. Выступившая из темноты более чем скромная обстановка чуть было не сбила нас с толку. Почти ничего исключительно декоративных функций, лишь светло-коричневый шероховатый пол и точно такие же по цвету стены, а также оккупировавшие их местами стая цветных пятен… В центре комнаты стоял белоснежный стул с чёрной обивкой, а позади него неприметный мольберт, с холстом, который почему-то был поставлен задом-наперёд. Рядом лежали задрапированные картины.       Недоверчиво вглядываясь в отвернувшееся от нас творение, мы подошли к холсту. Он был холодный, как могильная плита. Я развернула его, и из меня вылетел изумлённый возглас. Открывшийся образ я узнала сразу, хотя уже давно не видела его в чёткости. Я словно оказалась перед своевольным зеркалом, что не боялось отобразить лицо во всех подробностях. Хоть это зеркало и было несколько льстивым. Портрет изображал меня в печальной и бледной красе со взглядом, полным испуга и какого-то сопротивления. С левого плеча моего изображения свисала запачканная кровью чужая ладонь. Белая и с хищными когтями. Она хотела то ли просто зверски схватить, то ли заставить обернуться к своему обладателю. Я судорожно вздохнула и, обернувшись, увидела остановившуюся на полпути к моему плечу руку Эйдена. Не знаю, что нашло на меня, но я робко развела руки в стороны в жесте просьбы объятий. — П-позволите…? — Да, конечно, — с промелькнувшей сочувствующей улыбкой ответил Эйден. Я облегчённо шагнула к нему, и он осторожно приобнял меня. Из-за одежды выполз слегка удивлённый Элфио. — Оо, да, вот так-то и вправду лучше, — промурлыкал он, поняв, что происходит. — А-то то мне уже казалось, что господин само хладнокровие не способен ни на какое проявление сентиментальности и нежности. — Лучше помалкивай, рептилия, — ответил Эйден, бросив на Элфио колючий взгляд. Затем, мягко вздохнув, мужчина вновь обратился ко мне: — Мне правда жаль, что тебе приходится оставаться здесь. С каждой нашей встречей моё желание забрать тебя отсюда в безопасное и спокойное место становится всё сильней. Если бы я знал, как это сделать…       Элфио в этот момент крепко обхватил мою шею. Он тоже хотел по-своему обнять меня? — Н-ничего, я правда благодарна и за наши встречи. В-вы спасли мне жизнь! Причём уже не раз… Даже если мне суждено у-умереть здесь, вы смогли продлить дни моего выживания. — Нет. Ты проделала слишком большой путь. Нельзя сдаваться, так и не достигнув его конца. Ты сможешь выжить. Верь и борись за это. — Л-ладно, — вздохнув ответила я. — Я так хочу быть с-сильной. Может я, наконец, почувствую это, если пройду лес до конца. Если рано или поздно о-одолею её. Выйдя из объятий рослого друга я вновь обернулась к портрету. — Коснись его, — прошептал голос Серласа рядом. В его словах чувствовалось много предостережений. Желтоватый луч Серласа превратился в багряное кольцо, которое легло прямо на мой портрет в области сердца. Рука потянулась к намеченной точке. Пальцы едва задели затвердевшую краску на поверхности холста, как на нас, прежде всего, на меня вылилось пурпурное сияние. На длинные и сладкие мгновения оно преобразило комнату, прогнав давящие потёмки. Глаза мои почти жадно поглощали этот эксцентричный, утончённый, дерзкий и выразительный свет. Он проник вглубь меня, высветив новые потерянные уголки моей души и разума. И я вспомнила… как творила. Мои первые и последние рисунки. Написанные кровью.       Когда-то в давнейшие времена раннего детства во мне ещё горела и позволяла заявлять о себе необузданность. Однажды я не слишком удачно скатилась с железной горки и расцарапала себе в кровь коленки. Но не плакала. Хоть и было больновато. Я заворожённо смотрела на яркий цвет, что сочился из меня. А затем окунула в него пальцы правой руки и принялась рисовать ими на левом запястье. То ли месяц, то ли солнце. Но внезапно мои престранные дела заметила мама, до того отвлекшаяся на строгий разговор с кем-то. Лицо её сморщилось от брезгливости, когда она поспешно преодолела дистанцию между нами и увидела, что конкретно я делаю. — Карина, боже, что ты натворила! — рванув меня за руку, она заставила моё неуклюжее маленькое тельце подняться и принялась всячески отчитывать. Не сразу поняв смысл всех её наваленных на меня друг за другом слов, я повиновалась первым импульсам и попробовала продолжить хаотичный рисунок на запястье. Так я получила от матери первую в жизни пощёчину. Она не принесла мне большего понимания происходящего, но заставила боятся своих дальнейших случайных действий.       С этого рисунка всё и началось. Моя мечта, которую душа ещё в неосознанном возрасте пыталась слепить. Моё вдохновение, с которым ко мне долгое время прибывал поток небывалых сил. Моё познание всех окружающих форм и сущностей через столь несовершенное видение. Что пыталось хрупкими мазками перенести себя на различные листы. Моя любовь… к разным вещам, простым и сложным, тёплым и холодным, живым и мёртвым… И наше разрушение. Того едва уловимого и хрупкого, что было между мной и матерью, какое бы имя ему на самом деле ни было.       Но я продолжала рисовать. Почти всё подряд. Всё, что тревожило и восхищало. То, что желало быть высказанным. Даже если могло казаться безобразным. Я не могла заставить это навсегда замолчать. Убить в себе эту жажду было бы для меня хуже смерти. И я рисовала, даже тогда, когда мне запретили всякое творчество. Даже вопреки страху перед гневом и ещё большим презрением матери…       Поглощая нахлынувшие на меня воспоминания, я размеренно вздыхаю. На сей раз это действие не отдаёт тяжестью где-то глубоко в груди. Я осторожно коснулась прохладной ладони Эйдена, потом позволила себе немного подержаться за неё, и внутри стало ещё немного полегче. Зрение вновь обрело чёткость, и я устремила взгляд вперёд.       Жуткая картина со мной внезапно изменилась. Она стала смазанной и пошла рябью, как хрупкое изображение, случайно пойманное сгустком воды.       И в мгновение ока перед нами родилась новая картина. Значительная часть присутствующего на ней была поглощена солнечным светом и его бликами. Нарисованными, но смотрящимися, как подлинные. Где-то из-за них выглядывало несколько фигур. Три маленьких, детских, почти младенческих, и одна взрослая, женская. Ах, да, я не сразу увидела и пятую, стоящую в отдалении и почти превратившуюся в тёмный мужской силуэт. Кажется, действие на картине происходит в каком-то пышном саду. Все фигуры, даже детские, одеты довольно ярко и элегантно. Маленькие шейки плотно обвязаны белоснежными воротничками. Почти каждый облик светится подчёркнутой опрятностью. И лишь один, принадлежащий третьему и самому миниатюрному ребёнку на картине, отмечен необузданным узором пурпурных пятен. Они выплеснулись из ягод, сдавленных в алчных и непослушных пальчиках. С гордой улыбкой мальчик использовал их сок как краску, которой попытался что-то нарисовать на своей руке и лице. Женщина, стоящая над ним, словно готовилась негодующе всплеснуть руками. Снизу золотистыми буквами по картине растеклась надпись. Фрагменты из «Золотого века».       Я потерянно улыбнулась. Да. Как же часто, взрослея, многие начинают идеализировать период своего детства. Считать его счастливейшим. Желать всей душой вернуться в него. И жалеть, что тогда мы не понимали, как счастливы… Но не там ли чаще всего находятся истоки наших ран? И разве возможно полноценное счастье без понимания того?       Эйден молча всматривался в картину. Похоже, он глубоко погрузился в собственные думы.       Серлас вновь навёл красный круг на картину: на сей раз на свободолюбивого мальчугана. Не мешкая, я потянула к нему пальцы. Его улыбка стала шире? Картина смазалась, превратившись в хаос беспорядочных мазков. Но затем преобразовалась в другое видение.       В центре картины появилась стена, увитая золотым ажуром и некими помпезными цветочными узорами. Близ неё стоял довольно привлекательный сероглазый юноша с волнистыми медовыми волосами, примерно старшего подросткового возраста. На лице его сияла отчаянная усмешка. Взмывшая к стене его права рука сжимала кисть, которую тщательно подготовили к творческому делу. С неё капало густо-алое красящее средство. Источником коего стало порезанное и всё ещё активно кровоточащее левое запястье юноши. Над его спиной навис чёрный мужской силуэт, в чьей каменной степенной позе ощущалось лютое презрение. Над плечами юноши взметнулось нечто похожее на хлыст. Молодой художник словно бы и не обращал внимание на приблизившуюся к нему угрозу. Но нервозный блеск в его глазах обнажал плохо запрятанные чувства страха и боли от неких внутренних разладов. Снизу серебристым буквами было прописано: Я революция.       Кровавое кольцо Серласа легло на изображённую кисть. «Краска» на ней побледнела? Картина словно расплавилась. А затем сформировалась в новую. В середине её стояла большая роскошная кушетка вялого лилового цвета. На ней одиноко с растерянной улыбкой сидел молодой мужчина. Я сразу узнала в нём повзрослевшего юношу и младенца с предыдущих картин. В руках мужчины была неуверенно сжата сухая кисть. Слева от него на блестящем гранитном полу валялся, как обескровленная дохлая змея, осиротевший хлыст. Всё окружение позади широкой кушетки утопало в меланхоличных почти скорбных потёмках. В доме всё выглядело довольно пустынно… На картине значилась бронзовая надпись: Победа без триумфа       Красное кольцо Серласа скользнуло к хлысту. Он шевельнулся, прямо как змея! После того картина расплылась, готовясь создать перед нами новое изображение. После, предыдущего, затемнённого, оно ударило по глазам. Причиной тому были ядовито-пёстрые образы цветов в основании картины. В позе художника, чья кисть выплёвывала их на холст, читалось уныние и раздражение. Просторная рабочая комната песочных оттенков была погружена в тусклый свет. Вокруг запачканного красками художника было расставлено множество задрапированных предметов. Присмотревшись внимательней, я поняла, что это картины. Причём отнюдь не такого же приторно-радужного толка. Приоткрывшийся уголок одной из них показывал некую чёрную форму. А из-под другой выглядывало что-то похожее на длинные белые пальцы в тёмно-красных отметинах… Взгляд поспешил убежать от данной точки на полотне. Я вновь перевела его на художника. Неужели этот тот же человек, что был на предыдущих картинах? Он выглядит таким… истомлённым и поникшим… Что с ним стало? Взгляд побродил по картине в поисках деталей, которые бы дали ответы на вопрос. Но нашёл лишь серую, как седина надпись. Зрелость       Горящее красное кольцо Серласа в этот раз легло на одну из запрятанных картин. Ту самую, от края которой я пыталась увести глаза. Изображение растворилась, но на сей раз не полностью. Выделенный красным фрагмент так и смотрел на меня с центра холста. Потом вокруг него нарисовались новые образы.       Сначала знакомый несчастный художник, накрытый большой косматой и заострённой тенью, настигшей его откуда-то позади. Он стоял перед картиной пышного, но блеклого в своих мягких тонах букета. В руках он сжимал кинжал, лезвие которого с ощутимым нажимом всадил в собственное творение. С протараненного места стекала багряная дорожка, её капли стремились к полу. Сложно было определить, состояла она из густой краски или… крови.       Из кармана художника выглядывало нечто, поблескивающее в тусклом свете комнаты и готовящееся упасть. При внимательном рассмотрении я признала в этом таинственном предмете изящный флакон с бесцветной жидкостью. Я перевела взгляд на нарисованного мужчину, пытаясь, как можно больше ухватить из края его лица, что был запечатлён на картине. Из того, что удаётся рассмотреть, я вроде вижу… отчаянность и злость. И бесконечную, всепоглощающую усталость и боль. Сердце сочувственно сжалось и, моя рука непроизвольно потянулась к образу мужчины.       Что-то, определённо, произошло из-за этого. Кончики пальцев покрылись багровым веществом, не успев и соприкоснуться с картиной. На меня выдохнул странных непонятный запах от которого стало почти дурно. Я словно забыла, как мыслить и растерянно уставилась вперёд. К счастью странная туманность вскоре развеялась в голове. И в этот же момент кое-что произошло с картиной. Она зашевелилась. Пространство внутри неё всколыхнулось, уронив несколько предметов, среди которых были и скрытые картины. Рухнул на пол и художник, свернувшись на нём в сломанной позе.       Всё исказилось в толстых трещинах, покрывших комнату подобно гигантской чёрной паутине. На них внезапно возникали и росли в своём количестве, казалось, не слишком уместные предметы: лавровые и терновые венки, колонны, статуи ангелов, допотопного вида оружие и доспехи… Словно картина выворачивала наизнанку причудливое закулисье, выпячивая целый космос случайных декораций и атрибутов.       Задравшаяся драпировка обнажила на спрятанной картине форму длинных, напрягшихся в порывистом движении белых рук… Они вылезали из чёрной рваной дыры, расположившейся на монотонном сером фоне. Мне хотелось отшагнуть, но внезапное беспокойство за художника заставило меня остаться на месте. Фигура его на картине так и не шевельнулась после падения. Снизу от него проступила еле заметная тёмная надпись: Призрак жизни       Серлас навёл красное кольцо на мёртвого художника, и я без колебаний потянула руку к нему. Всё исчезло. На смену этой картине не пришла новая. Холст какое-то время оставался серовато-пустым. Затем словно решил заговорить со мной и выдавил из себя новые, написанные чёрным слова. Прах его отыщи, На сей холст нанеси, И своей добавь краски к нему, Из которой родится новая картина.