Искажение

      В беспробудной озадаченности я прочла текст ещё несколько раз, пытаясь понять, всё ли вижу правильно. Но так ничего нового и не увидев, я попробовала подумать над ним, отвернувшись. Прах его отыщи, На сей холст нанеси, И своей добавь краски к нему, Из которой родится новая картина. — Не пытайся ухватить весь смысл сразу, — где-то рядом прозвучал степенный женский голос. — Начинай с минимального. То есть с первых строк.       Совет дельный. Но даже с ним мой разум чувствует себя в тупике. Где именно я должна искать прах художника? — Если верить увиденному, — вдруг заговорил Эйден. — последняя картина обозначила место в этом доме, где погиб художник. Ты помнишь подробности? Я напрягла память, и попыталась воссоздать в уме что-то кроме навязчиво цепляющейся за него картины белых рук. Отчаявшийся, истомлённый, но всё ещё красивый художник. Плотоядный кинжал. Подозрительная склянка с неизвестной жидкостью. Невзрачный букетный натюрморт…. Точно! — Нам нужно найти картину с букетом! — громким шёпотом произнесла я. — Я помню, там были… маргаритки, лилии и хризантемы. — Не припомнишь детали интерьера? — Кажется, это было здесь, в мастерской.       Наши взгляды, в том числе и принадлежащий Элфио, метнулись к стенам. Серлас и Корделия засветились сильнее, явно напрягая силы. С лёгким удивлением я обнаружила присоединения к ним и зеленоватого свечения. И очень постаралась сдержать улыбку. Стены в мастерской оказались не просто сплошь голыми, но и с осыпавшейся штукатуркой. Указатели к праху художника искать точно следовало не на них. — Стоит попробовать найти саму картину, — спокойно прокомментировал наши затруднения Эйден. — Думаю, именно она является в наших поисках ключевым звеном, а не место смерти.       С оправданной настороженностью мы с Эйденом подступили к задрапированным творениям. Все три моих живых «талисмана» нацелили цветные лучи на край серого покрова. Эйден тихо стянул его и отбросил в сторону. В поле зрения ворвался целый каскад затемнённых образов, и мне пришлось приложить усилия, чтобы сосредоточиться на каждом из них по отдельности. Труп тощего и высокого дерева колючих форм. На верхней его ветви раскачивается одинокая петля… Раскачивается? Мне же это показалось?       Глаза. Размытые, бледные. Но тем не менее понятно, что они видят всё перед собой. Они заполонили все стены, как отвратительное слипшееся полчище тараканов. Мой взгляд случайно нашёл название картины. «От них нет спасения».       На следующей картине я вижу множество очень разнообразного вида ключей, вцепившихся друг в друга, как в беспорядочном сплаве. Взгляд отскакивает в сторону и врезается в образ толстого мясистого клубка. Живого. Состоящего из множества человеческих и животных конечностей…       Мои глаза с облегчением находят в следующие секунды тривиальный букетный натюрморт. В центре его зияет знакомый чёрный разрез. Я схватываю находку, словно боюсь, что она в любой момент может каким-то образом убежать от меня, и озадаченно осматриваю. Картина подписана, как «Натюрморт». Однако, стоило мне коснуться её, как перед стандартным названием возникло ещё одно слово. Кровавое. Последний       Что-то в этом заставляет меня горестно вздохнуть. — Я скоро освобожу тебя, обещаю, — шепчу я в темноту, хоть и понимаю, что желаемый адресат вероятней всего не услышит меня. Если Эйден и распознал мои странные слова, то, видно, как-то понял, что я обращаюсь не к нему. Я взялась осматривать найденную картину и обнаружила, что подрамник сзади был скрыт дополнительным слоем холста. Более того, внутри картины что-то шуршало. Только не говорите мне, что…       Я достала из рюкзака серп и погрузила его в разрыв картины, сделав его значительно больше. Затем медленно просунула руку в изнанку холста. Да, там всё было засыпано. Я вытащила руку и без сомнений узнала цвет праха. Что ж, в посмертном глумлении над душами у ней точно нет равных. Я вновь посмотрела на холст, подвергавшийся метаморфозам, и попыталась сформировать чёткую мысль о своём следующем действии. У меня она не вышла. Тем не менее, я разрешила себе действовать, отдавшись во власть интуиции и загадочным порывам.       Я просунула руку обратно в отверстие картины, позволив ладони и пальцам полностью искупаться в прахе, пока он не прилепился к коже плотным слоем. Вытащив руку, я вернулась к ключевому холсту, который пока оставался пустым.       Ладонь почти страстно, как в спонтанном поцелуе, вжалась в шероховатую кремовую поверхность. После того, она сделала круговое движение. Рисунок вышел похожим на многоногое одичавшее солнце.       А теперь, я должна… «добавить своей краски»? Первое, что приходит на ум при такой фразе… Я посмотрела на свою слегка подрагивающую кисть. Лезвие серпа неуверенно приблизилось к ней. Припомнив всё, во что оно погружалось в последнее время, я услышала в себе робкий шёпот брезгливости. Однако я оказывалась и в более антисанитарных условиях здесь, разве нет? Или лучше перестраховаться?       Я задумчиво посмотрела на Эйдена, и тут моё внимание привлекли его когти. По тому, что я могла различить, они казались довольно опрятными. — М-можно озвучить странную просьбу? — Ладно… — В-вы не могли бы поцарапать меня когтями? Так, чтобы кровь сильно пошла? — Надеюсь, это необходимо для решения загадки? — Да, конечно, — неловко ответила я и протянула левую ладонь.       Эйден быстро взглянул на неё и сделал резкое движение рукой. Я издала тихий болезненный вскрик и увидела отчётливые красные полосы на коже. — С-спасибо. Я поторопила раненую ладонь к холсту, пока кровь не начала убегать вниз. Поместила её прямо в центр пепельного солнца, и принялась закрашивать его в грязно-алый.       Рисунок нагревался, словно постепенно оживал. Когда он стал обжигающе горячим, я отстранила руку. И поступила правильно, ибо вскоре нарисованное место зажглось сильным разъедающим всё близ него пламенем. Насквозь выжженное е образовало аккуратное округлое отверстие. В нём сверкало что-то небольшое и пурпурное. Я потянула к ожидающему меня предмету обе руки и нежно вытащила тёмный перстень с большим выпуклым аметистом. Предмет засветился, создавая у меня на руках очаровательный пурпурный фонарь, и потянулся к безымянному пальцу левой руки. Я выполнила немую просьбу и почувствовала прилив тепла ко всей левой половине тела.       Меня окатило новым воспоминанием.

***

      Я долгое время не решалась добровольно открыть кому-либо свои творения. Особенно после того, как мама приказала мне прекратить какие-либо художества, которые словно способны были и воздух испортить вокруг. Лишь Ксюша стала ещё одним и последним хранителем моей тёмной творческой тайны. Которую я прятала под кроватью — прямо как что-то постыдное… Я отчётливо вспомнила выражение лица подруги, когда она впервые увидела сокровенные плоды моих душевных излияний. Тяжесть и дрожь в собственных конечностях и удушающий жар, идущий из самого нутра. Мне было страшно. Хотя я доверялась второму самому близкому человеку, который у меня был… В её глазах поочерёдно вспыхивали удивление, тревога и непонимание. Она растерянно улыбнулась, хотя было очевидно, что увиденное ей не слишком пришлось по душе.       Первая моя картина, которой суждено было раскрыться Ксюшиным глазам, представляла из себя не слишком радужное зрелище. Посреди пустынной поляны, которую покидали последние лучи закатного солнца, торчал затемнённый деревянный дом с заострённой крышей. Не слишком внушительные серые стены из дерева таили по ту сторону нечто зловещее. Это чувство усиливали и прямоугольные окна, за которыми был виден лишь кромешный мрак. Исключением являлось самое верхнее, круглое окно, выходившее из чердака. В нём с трудом, но можно было различить бледный силуэт.       Эту странную и жуткую картину я писала как-то посреди ночи, внезапно проснувшись от размытого, но очень пронзительного кошмара. Почти в лихорадочном бреду, словно одержимая, я до самого утра рисовала, пытаясь выпустить из себя охватившую разум идею. — Ого, — многозначительно промямлила Ксюша, не желая надолго задерживать взгляд на картине. — Не думала, что ты рисуешь… именно такое. Выглядит страшновато. Т-то есть я о содержании конечно, сама картина нарисована по-моему очень талантливо… Покажешь другие?       Однако к плохо скрываемому огорчению подруги другие мои творения оказались не намного радостней, если не ещё мрачней. Взгляд Ксюши убегал от одной пугающей загадки на картинах к другой, пока вопросительно не вернулся ко мне. — З-здесь так много страшных вещей… Почему ты рисуешь именно их? — Это то, что я часто вижу во снах… Или что пытаюсь передать символически. — А тебе никогда не хотелось нарисовать что-то более… светлое? — Не знаю… Иногда я пыталась изобразить что-то более спокойное, но… всё выходило как-то неправильно. Когда я рисовала что-то тревожное и страшное, что волновало и меня саму, я чувствовала… удовлетворение, освобождение, некое разрешение, что распутывало или хотя бы ослабляло один из многочисленных узлов внутри меня. А когда я рисовала что-то характерно приятное, то не чувствовала этого… — Но п-почему? Я правда не совсем понимаю. Если бы меня преследовали такие видения, то… — Ксюша боязливо вновь бросила взгляд на одну из картин, но тут же закрыла его. — Больше всего мне бы захотелось поскорей забыть их. — Нет, я не хочу забывать их, даже если они порой и сильно пугают. Мне кажется, все они пытаются сказать что-то… От них исходят силы. Мне не всегда понятен их характер, но благодаря им я чувствую себя живой. Они — то, что по-своему может утешить меня, несмотря ни на что…       Ксюша неоднозначно вздохнула и мягко взяла меня за руку. Она словно испугалась, что мы внезапно потеряем друг в этот момент в моей тесной, сумрачной и душноватой комнате, прячущейся от шумного и суетливого внешнего мира.

***

      Я вернулась в настоящее, почувствовав как Эйден аккуратно тронул меня за плечо и Элфио нетерпеливо ёрзал вокруг шеи. Я попыталась сконцентрироваться и вновь посмотрела вперёд.       Из разорванного огнём холста внезапно выпорхнула фиолетовая блестящая дымка. Она поначалу покружилась вокруг меня в странном дразнящем танце, местами я даже почувствовала игривые толчки. На какое-то время она приблизилась и к недоверчиво хмурившемуся Эйдену, но к нему почему-то той же разнузданности не проявила. Элфио же заполз на верхушку моей головы, никак не желая соприкасаться с неопознанным летающим объектом. Затем дымка замерла и принялась преображаться в утончённою мужскую фигуру, немногим выше моей.       Когда передо мной раскрылись обворожительные и алчные сероватые глаза, я инстинктивно захотела отвести свои, но всё же заставила себя не делать этого. Всё во мне должно выражать приветливость, ведь я ещё не знала, насколько обидчивым окажется новый дух. — Я готов уверовать во всех богов! Наконец-то, хоть какой-то намёк на свободу, — хлёстким голосом пропел дух. — А-то я уж было отчаялся, что насмешница-судьба решила навеки связать меня узами с этим проклятым домом даже после смерти.       Художник восторженно усмехнулся, и не слишком-то скромным взглядом принялся осматривать меня. Заметив, однако, моё сильное смущение и напряжение, он перестал это делать, сосредоточившись лишь на моём лице. — Мне стоит благодарить тебя, робкая спасительница, — театрально поклонившись, сказал дух. — Ты нашла весьма интересное и творческое решение загадки, что предстала перед тобой. И та связь, что ты создала между нами своей кровью, уверен, не пропадёт втуне. — Д-да, — стараясь спокойно улыбаться, ответила я. — Я только рада помочь и поскорей вызволить в-вас из этого ужасного места. К-кстати, можете звать меня Кариной. — Позволь же и мне представится, меня зовут… если вкратце, то Освальд Александрович Балакирев. — О-Освальд… — Звучит весьма эксцентрично в сочетании с обычным русским отчеством и фамилией, не так ли? — в его голосе послышались сардонические нотки. — Но таковы уж были мои родители, никогда не упускали возможности в чём-то выделиться в своей жеманно-аристократической манере. — В-вам бы хотелось, чтобы я звала вас по-другому? — Нет, можешь звать меня так, — задумчиво прислонив ладонь к щеке, ответил дух. — И, умоляю, никакой излишней вежливости! Обращайся ко мне на «ты». — Л-ладно. О-Освальд, т-ты желаешь продолжать путь вместе со мной… и другими духами и… — я обернулась к задумчиво скрестившему руки на груди Эйдену, который пока не желал присоединяться к неординарному диалогу, — иными живыми созданиями. — Разумеется. В конце концов, будет слишком… неинтересно сразу же разлучаться с тобой и отправляться по своим загробным делам. — со странной радостью, граничащей с иронией, говорил Освальд. — Тем более, с продырявленной памятью. Раз уж этот … любопытный больной мир поглотил нас, не стоит упускать возможности изучить его получше. Ты не согласна со мной?        Где-то в области затылка я услышала раздражённый вздох. Похоже, он принадлежал Сильвии. Судя по всему, наш новый спутник ей уже не нравился. — Д-да, я согласна… отчасти. Итак, О-Освальд, м-можешь коротко сказать, что ты помнишь, а что нет? — Всё, что показало вам полотно. Во всяком случае, в общих чертах. Тебя интересует что-то конкретное? — Т-ты родом из Росси… Российской империи, так? —Да, хотя родители могли иногда при особом настроении, рассказывать, что прибыли из самого Парижа, всё то было не более, чем самохвальные выдумки. — В-вы правда были благородного происхождения? Ой, п-прости, не хотела прозвучать грубо! — Всё в порядке, меня не обижает этот вопрос. И ответ на него — да, мой род действительно принадлежал к аристократическому. Хоть был и далеко не таким древним, каким родители пытались его сделать в глазах общества. — закатывая глаза и сжимая зубы, говорил Освальд. Я вспомнила различные, связанные с его родителями тревожные образы, что показывало полотно, и сердце сочувственно сжалось. — Т-твои родители… они… вы всегда плохо л-ладили друг с другом? — Насколько я помню. Матушка часто жаловалась, что ещё с пеленок я проявлял «чрезмерно капризный и попросту невыносимый нрав», — последнюю фразу Освальд произнёс в манерно эмоциональной, явно передразнивающей интонации. С лица моего соскользнула непроизвольная усмешка. — И когда я заявил им о своём желании стать художником, всё сделалось ещё хуже… — М-мне очень жаль, что так было. У меня тоже часто были к-конфликты с матерью. В том ч-числе по поводу любимых занятий… — я вдруг осознала, что легко разоткровенничалась, что было довольно странно для меня. Я попробовала перевести разговор на другую тему. — Можешь рассказать, что в итоге случилось с т-твоими родителями?       Освальд напряжённо вытянулся, и на лице его отразилось мрачное подобие улыбки. — Коротко говоря, скончались к закату моей юности. Причём, каждый своим путём. Матушка, будучи всю жизнь слабой и болезненной женщиной, так и не сумела выжить в схватке с туберкулёзом. Иной расклад, наверное, был бы и невозможен. Даже если бы она больше тратила деньги на лечение, а не на свои чёртовы украшательства. А отец… — Освальд вдруг вздохнул. Звук вышел шелестящим, почти ласковым, как умеренное движение волн. — … однажды совершил фатальную глупость на охоте. Он с небольшой группой слуг и друзей забрёл далеко в чащу и наткнулся там на медведицу с детёнышем. Бахвалясь перед всеми, он заявил, что с лёгкостью пристрелит обоих животных и слишком близко подошёл к ним. Однако пристрелил насмерть только медвежонка. Прежде, чем отец успел сделать тоже самое с его матерью, она набросилась на него и … разорвала в клочья. Чёртов болван испустил дух ещё до того, как его донесли до дома. — Ох, я оч-чень сочувствую, что т-тебе пришлось это пережить, — в волнении выпалила я первое, что пришло в голову и тут же в ужасе осознала не самый удачный выбор своих слов. — Не стоит, — скрестив руки на груди, спокойно ответил Освальд. — Их кончина принесла мне больше… облегчения, чем скорби. Хоть и заставила изрядно повозиться с проблемами, что они наворотили с ростовщиками. — В-все владения в итоге достались тебе по наследству? А ч-что случилось с твоими…? — Ты про старшего брата и сестру? Ничего особенного с ними не случилось. Ещё в детстве они были отправлены к родственникам во избежание моего дурного влияния. Так что мы не общались большую часть жизни. Сестра моя, как порядочная девушка своего сословия, благополучно вышла замуж и "ни в чём не нуждалась", а брат… вроде сбежал на юг с какой-то крестьянкой. С тех пор даже одно упоминание его в кругу семьи было под запретом. Так я сделался полноправным хозяином нашей усадьбы и всех её проблем. Однако… Предвкушая, что наконец-то смогу обрести свободу и объявить миру о себе, как о художнике, я был счастлив какое-то время. — Освальд переместил затуманенный взгляд куда-то вниз. — Оглядываясь назад, мне хочется лишь горько смеяться над своей наивностью…. А ведь я стал «успешным».       Не зная, что лучше всего ответить после этих исполненных горечью слов, я вдруг произнесла то, что особенно желала сказать. — Ч-что… ты хотел рисовать более всего? — Почти всё, что приходило ко мне во снах. И места, в которые меня уносило… Они зачастую были пугающими, даже более того. И что хуже… — из Освальда вылетел нервный вздох, который разнёсся по комнате звуком лопнувшей на гитаре струны. — Они оказались реальнее, чем я изначально думал… Порой я даже застревал в этих кошмарах… Тебе это знакомо? Что-то неотчётливое в омуте моей памяти среагировало на услышанное. — Вполне в-возможно, — промямлила я. Освальд продолжил: — Но при том в этих ненормальных снах было и нечто… возвышенное. Словно в каждом из них скрывалась некая важная тайна, которую я должен был разгадать. — Освальд с сердитым дребезжащим звуком вздохнул, и его призрачная пурпурная фигура болезненно замерцала. — Однако, увы, сие абстрактные образы, тем паче мрачного характера, не слишком пользуются спросом. Большинство людей хотя видеть перед собой мягкие красоты природы, либо преображённые портреты, либо тошнотворно идиллические натюрморты. Цветы, цветы, цветы! Эти чёртовы цветы!!! — с негодующим рычанием Освальд схватился за голову и зарыл её в руки. Внезапно вся комната мятежно задрожала.       Силуэт Освальда пугающе потемнел. Боясь, что художник исчезнет, я протянула к нему дрожащую правую руку и попыталась найти ею его. Я ощутила мимолётное тёплое прикосновение к краешкам пальцев. — От меня хотели видеть лишь цветы, будь они прокляты! Неужели художник не имеет права рисовать ничего окроме смазливых образов! — М-мне безумно жаль, что тебе пришлось делать… в-всё это. — О, перестань, — с самоироничной улыбкой ответил Освальд. — Ты говоришь так, словно я не чёртовы картины рисовал, а проституцией занимался… Хотя ощущения порой были и почти такие. Но, так или иначе, у меня был выбор. Стать «благородным» бедным художником или «бесчестным» богатым… Истые творцы отвергли меня после того решения, что я принял. — Я-я…. может и не являюсь настоящим художником, но… з-знай, что я бы не отвернулась от т-тебя… и не перестала бы считать за творческого деятеля. Освальд приободрёно поднял на меня взгляд. — Нет. Это ведь не так. Я о том, что ты ненастоящий художник, — с улыбкой он покачал головой. — Разве тобой не было тайно создано множество небольших творений? — О-откуда, ты это знаешь? — Когда мы соприкоснулись… часть твои воспоминаний рассказала об этом. — Т-там есть то, о чём я могу не знать? — постаралась я вести себе «разумно», сопротивляясь подступающей неловкости. — Нет, думаю, это лишь фрагменты того, что ты смогла оживить в своей памяти.       Над ушами пронёсся мягкий голос Серласа: — Да, Карина, мы тоже видели различные обрывки твоих воспоминаний. Однако они не сразу были прояснены для нас, потому до сего момента мы не обсуждали их.       Остаётся надеяться, что к моим дорогим призрачным спутникам перейдут наименее постыдные эпизоды моей жизни. Я вспомнила про кошмарный конфуз на уроке математики в детстве, и всё внутри меня содрогнулось. — Л-ладно. Эм… Освальд, т-ты позволишь мне также задать тебе один вопрос, который может быть болезненным? — О, о чём же? — с беспечной усмешкой ответил художник. — Т-твоя смерть… выглядела немного неопределённо. Как именно ты погиб?       Усмешка тут же слетела с лица Освальда. Его пурпурное сияние впитало в себя мрак. — Разве холст не выписал это перед тобой? … — я вздрогнула, увидев, что глаза художника пропали, а остались передо мной пустые глазницы. — П-прости, если т-ты не хочешь об этом говорить, то не нужно! — Здесь почти не о чем рассказывать, — глаза Освальда, благо, вернулись, но выражали смятение. — Я… пытался поймать вдохновение, но случайно принял слишком много морфия… И перед смертью меня настигла сущая фантасмагория.       Губы мои не посмели озвучить напрашивающийся вопрос, и я в почтительном сочувствии промолчала. — Право, это не так уж и важно, — продолжил Освальд, пытаясь восстановить на своём мерцающем лице прежнюю беспечность. — У нас есть куда более насущные вопросы, требующие решения. Например, о том, как поскорее убраться из этого проклятого дома.       Пронаблюдав за моим помрачневшим взглядом, побежавшим по сторонам, Освальд издал горький смешок. — Белая дама — не единственная беда, которая может заявиться сюда. Дело и… в самом доме. — Что это значит? — разрезал вопросительную тишину суровый голос Эйдена.       Словно что-то случилось со зданием от его вопроса, оно разразилось нервным грохотом. Все окружающие предметы пришли в движение и покатились к нам. Освальд взмыл к потолку, Элфио вновь залез под одежду, а Эйден притянул меня к себе, помогая избегать все нападающие в своём неуклюжем падении стулья, полки и картины. Некоторые объекты он отбивал рукой. — Ох, нет, он опять за своё! — в безутешном негодовании вскричал Освальд. — Простите, я забыл предупредить, что этот дом как бы… с капризом. И прямо сейчас ему приспичило перенести нас в случайное место в лесу.       Осмысливая слова Освальда, я вдруг услышала протяжный гул и треск готовящегося обрушиться здания. Словно кто-то гигантский сейчас забрался на крышу и пытался её проломить. — И, похоже, это место оказалось рядом с одним из наших врагов, — увядшим голосом констатировал художник.