Искажение

      Перейдя к более спокойному и оптимистичному настрою, мы с Освальдом вновь заговорили о продолжении пути. К сожалению, как бы того нам всем ни хотелось, ещё одну ночь отдыха на одном месте мы не могли себе позволить, что было понятно и без лишних разъяснений.       Несмотря на попутные треволнения, я чувствовала себя в целом отдохнувшей после устроенного привала и игр с Элфио, так что готова была двигаться дальше. Освальд поддержал эту идею, хоть и без энтузиазма. Его очевидное беспокойство обо мне было приятно. Но в то же время вызывало напряжение.       — О-Освальд, скажи… как ты изначально оказался в этом мире? Ты тоже прибыл сюда, потому что хотел того?       — Да, насколько мне помнится.       — Почему?       — Я не помню… Возможно, я попросту потерялся в своей загробной жизни, не зная дороги ни к аду, ни к раю. Потому направился в первое замеченное место. Оно казалось мне привлекательным поначалу.       — Но К-Корделия говорила, что вы все по каким-то причинам желали встречи именно со мной… Поэтому пришли сюда. Это относится не ко всем вам?       — О, да, может она и права, — почему-то с неловкой запинкой ответил Освальд. — Похоже, это как раз то звено в моей памяти, в котором пока зияет дыра. И кто знает, всё ли нам получится восстановить. Есть вероятность, что некоторые воспоминания так и не вернутся к нам.       — Д-да, я согласна с тобой. Но может оно и не к худшему. У всех нас есть то, что безумно хочется забыть.       — Не поспоришь.       — О-Освальд, ты не помнишь, как… попал в ловушку к белой даме?       — Очень смутно. Вроде меня поймал невесть как очутившийся здесь мой дом. А потом она позаботилась о том, чтобы я не смог оттуда выбраться, залезла ко мне в голову и устроила там хаос… Куда больший, чем привычный.       — Мне о-очень жаль, что тебе пришлось испытать подобное!       — Главное, что я это пережил. И теперь я здесь. С тобой. — Освальд озарил во многих смыслах меня и место вокруг прекрасной добродушной улыбкой. Сердце во мне волнительно застучало. Боги, кажется, в прошлой жизни я нечасто получала знаки симпатии от противоположного пола.       — О-отлично. Я рада, что т-тебе с-сейчас хорошо. Правда… — я сделала быстрый вздох и продолжила. — Т-тебе больше ничего не известно ни о ней, ни об этом мире?       — Лишь всё то, что ты уже знаешь от Серласа, Корделии и Сильвии. Разве что… вряд ли это можно назвать весомыми сведениями, но я чувствую что-то. В белой даме что-то меняется с каждым твоим возвращённым воспоминанием. Я слышу отголоски этого. Какие-то порывы раздробленного сознания…       — Понятно, — на самом деле мне мало что было понятно, но я не могла обойтись без этого слова для связи между нашими репликами. — Надеюсь, это значит, что наши маленькие победы в заброшенных домах так или иначе ослабляют её.       — Да, будем надеяться на лучшее.       — Кстати, Освальд, твой дом… как так вышло, что он обладает таким н-непростым темпераментом?       — Знаешь, это очень интересная история. Но она не короткая. Однако, я постараюсь рассказать её, как можно короче.

***

      С расцветом юности Освальда его конфликты с родителями, а точнее со всем семейством обострились. Они происходили не только на почве «неподобающего» для человека его статуса поведения, выразившегося в пренебрежении многими правилами этикета. В первую очередь возмущение родителей, конечно, было связано с избранной Освальдом творческой деятельностью, которой он вопреки всем запретам и препятствиям продолжал учиться и заниматься. Отец грозил лишить его наследства и отречь от семьи, как сделал со старшим сыном. Мать же в основном причитала и умоляла образумиться. В какой-то момент она начала уверять, что дом их не простой, а обладает характером, который перенимает от своего хозяина. И если он перейдёт во владение мужчине строптивого образа жизни, добром это не кончится. Дом тогда тоже начнёт проявлять непослушание и бесчинствовать, и одному богу известно, как именно решит это сделать.       Освальд, разумеется, тогда отнесся к её словам предельно насмешливо, посчитав, что его мать просто-напросто совсем изживает из ума. К бесконечным выговорам отца он тоже относился с открытым пренебрежением… однако глава семейства начал менять методы наказания, постепенно переходя к лишению еды, домашнему заключению и побоям.       Хотя я уже прекрасно догадывалась о последнем, всё же не смогла сдержать болезненного вздоха. Заметив приглушённую грусть в глазах Освальда, я попробовала утешительно обхватить его руку своей. В ладонь вжалось тепло и едва ощутимая мягкость кожи.       В конце концов во избежание судьбы калеки, Освальд был вынужден хотя бы изобразить подчинение воле отца. Более того, угроза лишения наследства постепенно заиграла новыми красками и стала ещё одним весомым аргументом для временной кротости.       Роковой и триумфальный день наконец настал. Глава семейства скоропостижно скончался на охоте, тем самым знаменуя обретение Освальдом своих прав на свободную жизнь.       Когда слуги доставили в усадьбу тело его отца, они передали и последние слова почившего хозяина: всё, что он ни делал, он делал из любви к сыну. Освальду хотелось лишь ядовито расхохотаться на подобное послание. Но вместо того он с напускной скорбью склонил голову.       Тем временем, прогрессировавшая болезнь вместе с потрясениями от случившегося окончательно подкосили здоровье матери. Вскоре после похорон она слегла и через пару месяцев испустила дух. Как бы то цинично не прозвучало, для Освальда всё сложилось как нельзя лучше. Но прежде, чем он успел в должной мере распробовать новое благополучное для него положение вещей, к нему постучалась беда. На сей раз настоящая.       Однажды Освальд заснул, после чего проснулся… в чужом времени, чужом теле и даже совершенно чужом социальном статусе. Он превратился в пленённого раба где-то в недрах древней Греции. Его захватчиком, поработителем и новым угнетателем оказался некий царь, немыслимо похожий на отца Освальда. Его вдруг пронзила шокирующая мысль: что если вся жизнь его до сего момента была странным болезненным сном? И он никогда на самом деле не был и не будет полновластным хозяином своей жизни?       Друг не стал описывать все многочисленные унижения и издевательства, которым он подвергся под игом нового господина. Каждый из многочисленных ударов розгами, которым его награждали за малейшую оплошность, увечил его гордость куда больше, чем тело. Но и при всё том, ради себя, ради её спасения Освальд продолжал высказывать волевую дерзость и отказ опускаться на колени перед тираном. Затем друг сказал, что в какой-то момент бренное тело его не выдержало причинённого вреда и отпустило душу Освальда. Счастливый от того, что обрёл пускай и таким страшным путём неотъемлемую свободу, он воспарил в небеса. Но внезапно всё утонуло в беспроглядной тьме.       Через секунду Освальд очнулся в знакомой до боли комнате сумрачной усадьбы. Подобный поворот дел казался просто немыслимым! Освальд слишком явственно прожил невыносимо тягостную жизнь раба, которая длилась вечно и мимолётно одновременно… Неужели она была сном? Или всё-таки его жизнь в роли аристократа в роскошном, холодном и всеми покинутом доме? В котором даже оставшиеся немногочисленные слуги и друзья словно растворились тенях. И Освальд вновь вернулся в этот тоскливый сон? Двоякость ситуации грозилась свести с ума. Но в конце концов Освальд смог убедить себя в том, что произошедшее с ним было всё-таки сном, хоть и тревожно реалистичным. Более того, слуги подтвердили, что не видели своего молодого хозяина ровно столько времени, сколько длится обычная ночь. К странным расспросам Освальда они нисколько не выразили удивления, считая его законченным чудаком ещё, похоже, с поры его детства. Казалось, после того всё должно было успокоиться. Освальд вернулся в привычную колею своих рутинных будней в качестве пользующегося спросом художника и нерадивого хозяина угодий.       Но прошло пару дней, и Освальд, отправившись спать, вновь оказался в чужом месте. Это точно не было похоже на привычный сон: друг осознавал каждый свой шаг и мысль в нём. И тем не менее иного объяснения случившегося не было. Ибо на сей раз Освальд оказался в теле худощавого монаха, заточённого в холодной сырой темнице где-то в подземелье. Вскоре выяснилось, что оказался он там по милости своих собратьев, которые во главе с настоятелем монастыря таким образом наказывали его за какую-то провинность. Миска с мутной водой, ночной горшок, свеча и потрёпанная библия — вот и вся роскошь, что приносили Освальду время от времени. Нестерпимый голод вскоре обглодал всё тело, на каждом участке были видны контуры костей. Собственная немытая плоть начала вонять чудовищно и стала противна Освальду. Столь сильно, что в нём даже нагорало желание разорвать её вместе колющей во всех местах и душащей кожу власяницей, которой его сковали, как буйного душевнобольного ремнями.       Нынешнее заточение оказалось несоизмеримо тяжелей для Освальда, чем предыдущее. Пускай в прошлый раз он был закован в кандалы и всячески унижен, как свободная личность, его могли морить голодом и избивать до беспамятства, однако не доходили до того, чтобы лишить права смывать с себя грязь и видеть свет.       Но в какой-то момент, днём или ночью, к Освальду неожиданно спустился его главный мучитель, настоятель монастыря. И именно тогда, когда его пленник находился на грани умопомешательства.       Этот человек, если так можно было назвать того, кто считал справедливым подвергнуть собрата столь жестокому заточению, оказался до тошноты похож на отца Освальда. Посмотрев на своего узника сверху вниз, он разразился обвинительными восклицаниями о вероотступничестве, святотатстве, профанации и чём-то подобном. Он требовал покаяния и смирения перед святым долгом. Всё это звучало более чем абстрактно и лишённым всякого смысла для Освальда. И тем не менее, друг был готов рьяно согласиться с любой нравоучительной ересью, лишь бы ему вновь позволили видеть свет и мыть себя. Потому он немедля принялся заверять мучителя, что готов пойти на всё, чтобы искупить то, в чём его обвиняют. Однако, вместо того, чтобы проявить снисходительность, настоятель обвинил Освальда в неискренности. После того, он ни слушал ни одного обращённого к нему и пронизанного отчаянной мольбой слова и повернулся к своему пленнику спиной. Лишь напоследок настоятель украдкой бросил в его сторону высокомерно-злорадный взгляд, после чего мгновенно исчез из поля зрения.       Сколько ещё Освальда решили продержать в подземелье, одному чёрту было известно. Сбежать другу никак не представлялось возможным — железные решётки, несмотря на свой допотопный вид, держались прочно и не сдвинулись ни на дюйм после многочасовых попыток сломать их или хотя бы изогнуть. Немногочисленные дыры в стенах и полу вели лишь к крысам и отвратительным насекомым — голод довёл Освальда до того, что эти мерзкие твари стали видеться ему, как возможный, хоть и ужасно сомнительный источник питания… Отказаться от их употребления его заставила лишь мысль о том, что смерть от голода и обезвоживания, вероятно, останется последним его путём к спасению. Окончательное решение о том пришло к другу вместе с непоколебимой убеждённостью, что от настоятеля и его подчинённых прощения ждать бессмысленно. Либо так, либо они намерены заставить своего пленника выкупить искусственную свободу тем, что станет хуже смерти.       Итак, когда подручные настоятеля явились в следующий раз с очередной грязноватой порцией воды, Освальд дерзко проигнорировал её. Жажда очень скоро сдавила ему горло, но друг даже не смотрел в сторону мерзкой миски. К сожалению, он слишком поздно понял ошибку своей гордости. Обнаружив при следующем посещении, что принесённое осталось нетронутым, мучители попробовали силой заставить узника пить воду. Истощённому Освальду никак не представлялось возможным напрямую сопротивляться им, потому он попробовал сделать вид, что покорился их воле и выпил воду. Он думал обмануть их в следующий раз и незаметно слить всё, что принесут ему для питья. Однако монахи тщательно проследили за тем, чтобы Освальд выпил всё до последней капли, и всем своим видом показывали, что в любой момент готовы вновь применить силу при необходимости. Друг был вынужден пойти на крайние меры. Он послушно выпивал при поработителях воду, но как только они уходили из подземелья использовал всевозможные средства, чтобы вызвать у себя рвоту и избавить тело от проклятого питья.       В конце концов Освальд добился своего, организм его стремительно приходил к обезвоживанию. В какой-то момент вместе с хриплым смешком несчастный художник испустил последний вздох…       — Извини, — увидев моё побледневшее лицо и еле удерживающие слёзы глаза, Освальд откашлялся. Он словно на секунду возвращался в момент свой гибели и забыл, что является бесплотным духом, которому больше не нужно есть, пить и дышать. Фигура его часто мерцала во время рассказа, и начала казаться особенно хрупкой и эфемерной. — Я слишком увлёкся подробностями своих злоключений… В общем, я смог вернуться домой, и выглядело то, как обычное пробуждение от кошмара. И также выяснилось, что прошла всего лишь одна ночь. Я всё же пытался убедить себя, что просто-напросто застрял в невыносимо долгом страшном сне. Но это вновь случилось. На следующую ночь я попал в новый ад, который не решусь описывать даже кратко. Он был даже хуже, чем предыдущий. Не думал, что подобное возможно. После него я чувствовал себя мёртвым и душевно, и физически.       В общем, я больше не мог отрицать, что происходит какая-то чертовщина. Тогда внезапно и вспомнил предупреждения матери о доме. Согласно её словам, дом из-за моего «несерьёзного» образа жизни, как хозяина усадьбы, решил тоже проявить «своевольность», но на свой лад. Проблема была определённо в доме. Потому первое решение, что пришло мне в голову, это попробовать покинуть стены проклятого жилища. Итак я сбежал в самый дальний и убогий трактир города, боясь мест даже отдалённо напоминающих мой дом в своих щепотках роскоши. Первые несколько ночей произошли без происшествий, не считая регулярных волнений от сомнительной публики заведения. А затем со мной случился курьёз: меня стали узнавать разные лица, с которыми я сталкивался. Каждый популярный мастер своего дела имеет очевидное несчастье: с большой вероятностью он будет очень узнаваем в разных частях общества. Я-то считал, что попал туда, где благополучно сольюсь с тенью, но подобная удача не удостоила меня собой.       Итак, меня обнаружили мои незваные поклонники, и, что хуже, начали слишком сильно любопытствовать, какими судьбами меня занесло в эту богом забытую дыру да ещё с таким страдальческим видом. В своих неуклюжих попытках отшучиваться я был сражён чувствами более сильными, чем страх — стыд и уязвлённая гордость. Они и потребовали от меня во что бы то ни стало вернуться в свои законные владения и не позволять никому стать свидетелем моих несчастий.       Но что в таком случае мне оставалось делать? Посвятить всего себя исключительно «хозяйским» делам, бросив все остальные? Я был готов и на это, даже если это означало поступиться всеми принципами, за которые я боролся большую часть жизни. И, наверное, терять мне было почти нечего. Творчество не принесло мне свободы, а лишь привело к тупику. Я стал очередным популярным художником: восхваляемым, но с лёгкостью заменимым. То, что я делал, то, о чём мечтал, стало по большому счёту бессмысленно.       В тот день я помчался в сад и повернувшись лицом к переду дома, как сумасшедший прокричал, что с творческой деятельностью покончено и отныне я становлюсь «порядочным» наследником. Слуги, что стали свидетелями этой сцены, наверняка, решили, что я спятил окончательно. Однако я был уверен, что предпринимаю верные шаги для своего спасения. И даже как будто услышал некий отклик от дома... Первую неделю после того ночи вновь стали спокойными, никуда не унося меня кроме как в обычное царство Морфея. Но потом моя надежда на последующую мирную жизнь во сне была разбита.       Я снова попал в новую кошмарную действительность. На сей раз в совершенно неведомую мне эпоху. Которая возвеличивала и уничтожала себя с помощью неведомого оружия, способного стирать с лица земли целые города… Наблюдая за ужасающими последствиями разрушений, я вдруг был пронзён страшным осознанием. Все эти образы, те, что проносились перед моими глазами, и в том числе те, погружали меня в себя в предыдущих кошмарах — когда-то они уже приходили ко мне в загадочных тревожных снах. В менее насыщенном и подробном виде, однако они также пытались задержать меня в своем призрачном мире. Более того, я когда-то лелеял их как художник и желал воплотить на полотне. Они виделись очень сложными и незавершёнными, когда я пробовал нарисовать их впервые. Потому я вынашивал их в себе очень долго.       Все эти картины, отчаянно желавшие родиться, так и не были созданы… Будоражущий всю душу и ум замысел постепенно улетучился, когда я начал всё больше превращать своё искусство в ремесло и подстраиваться под моду. На сей раз новый ад обошёлся со мной более щадящим образом: мне быстро разорвало на куски неизвестное чудовищное оружие.       И как ты думаешь я поступил, после того, как мне открылась горькая правда о мучившем меня мире снов? Услышав ответ, ты вероятно будешь разочарована во мне, если это ещё не случилось с тобой ранее. Я знаю, что поступил неправильно, но пойми, я был… безумно зол и подавлен на собственные творения, на жизнь воображения, которым когда-то так гордился. Я никогда не думал, что всё самое дорогое моей душе так жестоко пойдёт против меня, своего хозяина.       Так, в исступлённом припадке гнева, я отыскал наброски и незавершённые картины, которые ожили в моих снах. И сжёг их. Это стало последней моей роковой ошибкой. А затем... затем…       Освальд схватился за голову, слово почувствовал острую боль в ней. Не зная, что ещё сделать, я осторожно протянула правую руку и коснулась ею фигуры друга. После этого он кажется пришёл в себя и растерянно посмотрел на меня.       — Я снова не могу точно вспомнить, что произошло дальше, — с мечущимся взглядом проговорил он. — Полагаю, я встретил её. В следующем кошмаре. И вскоре после этого умер.       «Ты умер из-за неё?» — чуть не сорвалось с моих губ. Но я сразу вспомнила, как Освальд среагировал ранее на мои попытки обсудить причину его смерти. Вновь поднимать эту тему было бы неправильно. В конце концов, для любого не... завершившего свой последний путь духа она так или иначе болезненная.       — О-Освальд я в-во-первых хочу сказать, что... вовсе не разочарована в тебе! Тут не в чем разочаровываться. Ты не сделал ничего плохого… И в л-любом случае, не мне судить тебя.       — Не тебе…? — голос Освальда почему-то прозвучал жёстче, а взгляд заострился, из-за чего меня обхватило напряжение. — Тогда кому же?       — Я не знаю… Наверное, никому… Только самому тебе. Я лишь хочу… чтобы ты нашёл своё место для вечного покоя. Как Серлас, Корделия и даже Сильвия.       — Ты же поможешь мне… нам в этом?       — Д-да, я сделаю всё, что будет в моих силах.       — Спасибо, — в улыбке Освальда засветилась надежда. Я постаралась ответить ему тем же. — Знаешь, несмотря на всё, я рад что мы встретились. Хотелось бы только, чтобы всё происходило при менее тяжёлых обстоятельствах. С другой стороны, если я ещё когда-нибудь смогу взять в руки кисть и водить ею по холсту, то фрагменты сего мира точно найдут там место. А значит станут для меня своего рода вдохновением.       — Д-да уж, для меня тоже…       — Что ж, сейчас…. — Освальд переместился мне за спину и накрыл её пурпурной тенью, подобно оберегающему тело плащу. Я не стала спрашивать о его необычном месте для расположения вне кольца и негласно согласилась с ним.— Думаю, пора продолжать путь. Я бы был рад продолжить говорить с тобой, но больше нам нельзя задерживаться здесь.       — Хорошо. Я только соберу по-быстрому вещи.       — Нам немного осталось пройти. Скоро мы должны увидеть скалу. А потом… когда мы будем спускаться с холма, будь осторожна. Спуск там крутой.