Love is

Вскоре от гигантских скорпионов не осталось уже ничего кроме невнятных ошметков на широком, больше похожем на террасу скальном уступе. Лиловые электро-искры потрескивали на стремительно высыхающем от воды песке, уже понемногу тая. — Это было красиво, — сказала Нилу, аккуратно утирая бледную, ядовитую кровь скорпионов с его смуглой щеки. Улыбнулась вдруг, прикрыла ненадолго глаза, под шелест песков и сухих листьев пальм вспоминая внутри себя музыку, недавно услышанную на улице иссушенной засухой деревни Аару. Сделала шаг. Другой. Вскинула руки к тающему за горизонтом солнцу. Смертельная, острая словно лезвие грация недавних движений Сайно переплетаясь с мелодией превращалась в рисунок танца, так непохожего на все то, что ей привычно. Ступни в легкомысленно открытых сандалиях зарывались и вязли в раскаленном за день песке пустыни, но увлеченная вдохновением, она не замечала ожогов. Пока Сайно не сжал ее руку своей, горячей и шершавой, прерывая очередной пируэт. От неожиданности Нилу вскрикнула, широко распахнула глаза. Едва не споткнулась, но Сайно успел ее поддержать. — Это было действительно красиво, — сказал он коротко и сухо. — По-своему. Знаю, ты всюду ищешь вдохновение, Нилу… Не ищи его во мне. — Но почему? Какое-то время он молчал, терясь взглядом где-то среди бесконечности шелестящих песком дюн, и прежде Нилу, может, и испугалась бы гнева пугающего, жестокого матры, но не теперь. Уже не теперь. Ее руки легли на его худощавую, твердую грудь, мягко обвились вокруг смуглой шеи. С обезоруживающей улыбкой она заглянула ему в глаза. Помедлив, Сайно отложил в сторону посох, все еще испачканный в крови и ядовитом мясе скорпионов, снял шлем, открывая лицо последним лучам злого пустынного солнца. Ветер растрепал светлые, словно выгоревшие навсегда волосы — как будто погладил. — Твои танцы… Они… — свел он брови к переносице, как будто пытаясь облечь чувство в слова. — Они всегда напоминают о доброте, о красоте. О счастье. Побуждают мечтать и думать о чем-то большем, хоть ненадолго забыть о темной стороне жизни и искать света. В других. В себе. — Тогда в чем же дело? — В твоих танцах нет места жестокости, Нилу, — упрямо качнул он головой. — Нет места смерти. Сухость и резкость слов противоречили мягкости его голоса, взгляда его необычных глаз, цветом похожих на жестокое солнце в закате… Он и сам был противоречием — суровый, жестокий махаматра, от рассказов о делах которого у нее иной раз мурашки холодком рассыпаются по спине как от тех страшных сказок, беспощадный к виновным. И тот, кто иногда так забавно шутит с серьезным лицом и обожает карты, тот кого она любит так сильно, тот, который готов рискнуть своей жизнью чтобы защитить слабых, и без всякой гордости и тщеславия зовет это долгом и никогда не ждет благодарности. Как не спорит и с осуждением. Все еще держа ее за руку, он подвел ее к самому краю скального выступа. Стоило взгляд бросить — голова закружилась от того, какой была высота, от того какой бескрайней, безграничной была пустыня, бархатным ковром расстилающаяся под последними алыми лучами солнца. Небо с еще бледными звездами тоже казалось таким необъятным каким никогда не бывает в Сумеру. Дух захватило. Ощутив вдруг себя крошечной, жалкой песчинкой посреди этой жестокой, безжалостной красоты, Нилу поежилась, прижалась к нему теснее, уткнулась лицом в плечо. Впрочем теплое объятие ее успокоило. — Здесь красивый вид, — коротко заметил Сайно. — Учась в академии, я часто сбегал сюда. Всегда хотелось кому-нибудь еще его показать, а Тигнари и Коллеи терпеть не могут пустыни. Осторожно, Нилу бросила еще один взгляд через его плечо. Обернулась. На всякий случай устроила ладони поверх его лежащих на ее обнаженной талии рук. — И тебе совсем-совсем не было здесь одиноко? — Не так одиноко как среди людей, — сухо пожал плечами Сайно, и внезапно от мысли о мальчике, равно чужом по обе стороны стены Самиэль, у нее слезы на глаза навернулись. Как можно тише Нилу шмыгнула носом. Она-то с детства была сосредоточением любви в своей семье. И страшно думать как это может быть иначе. Нахмурившись, Сайно приподнял ее подбородок пальцами, и от искреннего беспокойства в его взгляде, от того каким он не смотря ни на что остался хорошим, слезинки все-таки сорвались с ее ресниц. Нилу торопливо смахнула их пальцами. — Прости, прости… — пробормотала она, посреди стремительно остывающей пустыни прижимая его к себе близко-близко, со всей нежностью и теплом, как будто бы хоть частица этого могла передаться тому мальчику, каким он был много лет назад. — Я просто представила себе, и мне стало так грустно, что я не смогла с этим справиться… — чистосердечно призналась она, и хмурая морщинка между его бровей немного разгладилась. Уголки вечно обветренных губ едва заметно дрогнули, смягчаясь в улыбке. — У меня есть ты. Есть Тигнари, Коллеи. Наставник. Думаю, что я счастлив, — сказал Сайно вдруг очень серьезно и просто. — Сейчас. Шершавыми пальцами он осторожно и неумело стер влажные дорожки с ее щеки, последние слезинки унес прочь сухой, несущий в себе пыль и песок ветер, и невольно она вновь подумала о пустыне, о ее детях, жестоких и сильных, приученных выживать там, где казалось бы жизни не может быть. И о том что иной раз достаточно такой мелочи как танец, чтобы вернуть в обыденность жизни немного света и красоты. Завывания ветра причудливо вплетались в память о песнях Аару в ее голове, с ослепительной выпуклостью и четкостью превращаясь в новый рисунок танца. — Что бы не говорил — ты всегда будешь моим вдохновением, — выпалила она решительно, поцеловала Сайно в губы — звонко и жарко, и последние лучи солнца вдруг окрасили его смуглые, резко очерченные скулы алым. Оказывается, даже суровый махаматра тоже умеет краснеть.