Con amore, или О любви

Неделька у Ала выдалась непростая. То есть, она была непростая для всех, но младшего Элрика просто загоняли. Эд под конец уже начал шёпотом ругаться с фюрером, потому что ну невозможно так жить. У Альфонса уже глаз начинал дёргаться. Да, конечно, он отчасти сам вляпался – надо было не сознаваться в том, что он говорит на восточных языках, да что уж теперь. Как говорится, «поздно, доктор, я уже умер» (Флетчер этого высказывания не оценил, судя по поджатым губам, но ругаться на Ала не стал – больно мрачным выглядел друг). На плечи младшего Элрика рухнула вся ответственность за сложную переписку с Ксингом. Сложную потому, что, когда фюрер впервые дал Алу пробежать глазами одно из писем на наличие ошибок, тот молча принёс ему такой длинный список формул, требующих исправления, что Мустанг пришёл в искренний ужас. Кто виноват, что они там малость чокнутые на своих традициях? Теперь без Альфонса не обходилось ни одно решение по восточному вопросу – а учитывая то, что правители у них там тоже не то, чтобы совсем адекватные по мнению жителей Аместриса (император, у которого 50 детей, претендующих на престол?), работать приходилось много и подолгу, втолковывая дипломатам с обеих сторон, кто, чего и зачем от кого хочет. Младший Элрик был совсем задёрган ежеминутными звонками. Эдвард всё чаще и чаще замечал с беспокойством, что Ал начинает при любом оклике раздражённо хмуриться – плохой знак. Хотя в общении, особенно с близкими людьми (да и не с близкими) он оставался прежней булочкой с корицей – и улыбнётся, и поддержит, и посмеётся, и вообще… он для всего Штаба был местным солнышком. Его иногда так и называли. Но к концу недели в его голосе стало слышаться что-то напряжённое, ответы и реплики стали короче. Команда легкомысленно списывала это на усталость, а вот Эд с беспокойством ожидал чего-то из ряда вон выходящего. Так долго продолжаться не могло. И чутьё не подвело старшего Элрика. Ранним холодным и тёмным пятничным утром Альфонс, бормоча под нос что-то явно не очень цензурное, выбрался из горячих стальных объятий Эдварда, чтобы ответить на телефонный звонок. Эд, зевнув и недовольно нахохлившись, сел на кровати. Надо было идти вслед за братом. Всё равно до будильника оставалось только полчаса. Но он вообще-то планировал провести их с младшим. Какому идиоту приходит в голову звонить в шесть утра? – Вы что там, сдурели что ли?! – тишину прорезал до того громкий крик Ала, что Эдвард даже подпрыгнул от неожиданности, а Хеймерик испуганно шмыгнул ему на руки с подушки Альфонса, на которой только было растянулся. – Мяу?.. – Ага, пойдём… Младший нервно вышагивал по гостиной в обнимку с телефоном. В его голосе, уже куда более сдержанном, но всё равно недовольном, звучали металлические нотки. Когда Эд свесился через перила, чтобы оценить обстановку, Ал бросил на него до того свирепый взгляд, что тот мгновенно ретировался на кухню заниматься завтраком. Во всяком случае так было безопаснее. Через десять минут Альфонс, похожий на сердитого надувшегося воробья, молча пришёл туда же, резким движением отодвинул стул, упал на него и, сведя брови, опустил голову на руки. Внимательный взгляд Эда уловил, что это был край. Когда движения младшего становились угловатыми и отрывистыми, когда в его глазах загоралась злоба – именно злоба, а не что-то другое, – когда он начинал кусать губы и упрямо молчать, игнорируя вопросительные взгляды старшего, – это означало, что всё очень и очень плохо. Поэтому Эдвард, не говоря ни слова, поставил перед Алом кружку с чаем и тарелку с гренками, за что удостоился сухого «Спасибо» куда-то под нос, и, избегая смотреть в глаза Альфонсу, сел напротив со своим кофе. Минут пять они сидели в абсолютной тишине, занимаясь завтраком. Даже Хеймерик молчал, сидя на подоконнике, – видимо, понимал, что сейчас совсем не время требовать внимания. Наконец, Ал шумно вздохнул и взглянул на Эда исподлобья. – Извини, братец. – Ничего, Ал, – Эд торопливо махнул рукой, радуясь, что младший хотя бы заговорил. – Просто таких феноменальных идиотов я раньше не встречал. – Я понимаю… – Нет, не понимаешь, – отрезал тот, подрываясь со стула, чтобы вымыть тарелку и кружку. Эд опустил глаза, прикусывая язык. Да уж, кажется… брат был очень зол. Он даже не мог припомнить, когда такое в последний раз было. После затянувшейся паузы Ал всё же бросил через плечо: – Прости. Я не нарочно. Не хочу тебя обижать. Но сейчас полседьмого, а я уже на взводе. Поэтому постарайся сегодня со мной говорить и контактировать как можно меньше, потому что я в любую секунду могу сорваться, и не дай бог ты попадёшь под горячую руку. Потерпи до вечера. Договорились? – Ладно, Ал… – Ладно?! – Прости-прости! – Эд испуганно замахал руками. – Я забыл, что ты терпеть не можешь это слово… Хорошо, Ал, без проблем. Я… короче, я тебя услышал. – Спасибо, – сердито фыркнул Альфонс, с грохотом убирая тарелку в шкаф, после чего сунул руки в карманы и, насупившись по-прежнему, направился обратно в гостиную – очевидно, одеваться. Когда он вышел, Эдвард с облегчением выдохнул и переглянулся с озадаченным котом. – Да, Хейм, денёк будет не простой…

***

– О, кто явился, – дружелюбно хмыкнул Мустанг, подняв глаза от бумаг, когда Эд и Ал вошли в кабинет. – Что мрачные такие? Воздушный, у тебя что, живот прихватило, ты как тучка… Он, впрочем, тут же осёкся – Альфонс молча одарил его совершенно убийственным взглядом, а Эд из-за его спины как-то непривычно испуганно замахал руками, изо всех сил явно призывая его хранить молчание. Рой изумлённо проследил, как младший Элрик рывком закидывает куртку на самый верх вешалки, в два шага пересекает довольно вообще-то большую комнату и, игнорируя все несмелые приветствия команды, со всего маху плюхается на свой стул, придвигая к себе здоровую стопку бумаги – причём так на неё глядя, словно собирается испепелить. – Нет, господин фюрер, мой живот в порядке, – процедил Ал сквозь зубы, склоняясь над формой и агрессивно принимаясь карябать на ней очередной вежливый запрос. Мустанг перевёл ошарашенный взгляд на Эдварда. Тот, опасливо косясь на брата, стянул со своей части стола бумажку, прокрался на носочках к столу фюрера, быстро что-то написал на ней своей перьевой ручкой и протянул её Рою. Тот пробежался по ней глазами, закашлялся, чтобы скрыть шок, и как ни в чём не бывало, словно всё идёт, как обычно, спокойно подозвал Фьюри. – Старший прапорщик, прочитайте и передайте это дальше. Подполковник Элрик, сходите к господину Трингаму-старшему и господину Трингаму-младшему, заберите у них отчёты по вчерашним экспериментам. Фьюри и Эд, отдав честь, почти моментально исчезли – один вернулся к своему столу, с круглыми глазами читая записку, а второй бросился бегом в коридор. Когда Эдвард вылетел за дверь, Альфонс исподлобья окинул всех быстрым взглядом, нехорошо хмыкнул и снова опустил глаза в бумаги. Да уж, в написанном сомневаться не приходилось, хотя поверить было сложно. «Если только вам дорога жизнь, не трогайте сегодня моего брата. Вообще. Совсем. Я знаю, в это сложно поверить, но он чертовски зол – и это куда хуже, чем когда злюсь я. Я лично ещё слишком молод, чтобы умирать. И вам советую подумать о семье и детях. Особенно о тех, которых ещё нет. Эдвард P.S. С утра позвонил наш посол. Кажется, он наломал дров. Потом Ал поскользнулся на ступеньках Штаба. Потом на него ни за что рявкнул охранник. Он потом извинился, но это была предпоследняя капля, поэтому НЕ ТРОГАЙТЕ МОЕГО БРАТА УМОЛЯЮ»

***

– Итак, господа, давайте обсудим наши дипломатические отношения с Ксингом, – откашлявшись, заявил сухенький старичок в штатской форме, сидящий во главе большого овального стола. Парламент решил, что именно сегодня лучший день для того, чтобы провести общее совещание. Теперь семеро депутатов, шестеро военных, один медик и один лаборант (читай, вся команда Мустанга, включая Рассела и Флетчера Трингамов), сидели в просторной зале. Когда принесли конверты с приглашениями, Рой и Эдвард даже одинаково побледнели от ужаса. Однако Альфонс отреагировал довольно спокойно и сдержанно – просто встал, застегнул китель и молча направился к двери. Когда он вышел (видимо, сразу решил отправиться в нужное крыло), все с облегчением тихо выдохнули. На пока что гроза миновала. Но теперь Эд, сидящий, разумеется, рядом с братом, начинал догадываться, что у того было что-то на уме. Во всяком случае, губы Ала кривились в насмешливой улыбке, а перьевую ручку он не выпускал из рук. Старший Элрик совсем не знал о подоплёке дела, а именно о том, что из-за дурости, жеманничанья и кривлянья аместрийского парламента, а ещё из-за самонадеянности и бахвальства их посланника-дипломата, который только этим утром вернулся из командировки и теперь направо и налево хвастался вручённым самим императором отличительным знаком, отношения с Ксингом запутались настолько… что только Альфонс понимал, что над государством нависла угроза вполне себе реальной войны. И он сегодня всё утро потратил на составление замысловатых посланий, корректировку вопиюще безграмотно составленных соглашений и совершение порядка сорока повторных звонков как по Аместрису, так и за рубеж. Короче, улыбка Альфонса никому не предвещала никому хорошего, но пока Эдвард не мог разгадать её истинного значения. – Полагаю, нужно дать слово господину Мэлвину, – фюрер вежливо сделал знак рукой тому самому дипломату. – Вы готовы представить отчёт? – Разумеется, господин фюрер! – тот подскочил на ноги, демонстрируя всем ряд ослепительно белых зубов и как-то насмешливо свысока косясь на четвёрку. Рассел закатил глаза, Эдвард хмыкнул, скрещивая руки на груди, Флетчер нахмурился. И только Альфонс сохранил прежнее выражение лица, с каким-то преувеличенным вниманием глядя прямо в глаза Артуру Мэлвину. Как ни странно, но этот самонадеянный болван умудрился, ни разу не заговорив ни с одним из них, стать их заклятым врагом. Он был немногим старше Эдварда – ему было буквально двадцать четыре года. Только вот самовлюблённости в нём было в несколько раз больше, чем в обоих Элриках и Трингамах вместе взятых. В глубине души он завидовал их славе и считал, что вокруг них много шума из ничего. Мэлвин мечтал добиться такого успеха, чтобы все забыли об этих «выскочках», которых он тайком презирал. Встречаясь раньше с кем-то из четверых в коридоре Штаба, если кто-то смотрел, Артур деланно восторженно жал им руки. Если же никого вокруг не наблюдалось, он, лишь, самодовольно задрав нос, проходил мимо. Сначала Эда, Ала, Рассела и Флетчера это даже веселило и забавляло. Потом им это начало надоедать. Потом Эд коротко предложил позвать его побеседовать как-нибудь наедине после работы. Рассел горячо согласился с ним, зато Альфонс и Флетчер категорически запротестовали: «Не хватало ещё людей избивать за то, что они не здороваются! – Но это же просто наглость! – Его проблемы, нам-то что!» В конце концов, они стали холодно-вежливо игнорировать его. Что, естественно, страшно обижало ранимого дипломата. Однако глубоко в душе каждый из них лелеял мечту поставить его, наконец, на место. Дело было не в обиде или зависти – если бы Артур Мэлвин был профессионалом своего дела, они бы махнули рукой и смирились – ну, каких характеров не бывает, честолюбие ещё вовсе не так плохо для политика, – но проблема была в том, что он был настоящей головной болью. Влезал во всё, не умел держать язык за зубами, был болтлив без меры и не имел совершенно никаких способностей. Как он попал в Штаб – это была загадка. Альфонс уже не раз жаловался фюреру на некомпетентность «посла», но тот лишь разводил руками – не в его полномочиях было что-то изменить. Всё же он был под ведомством парламента… который как-то вдруг после прихода Мустанга к власти оказался куда более коррумпированным, чем сама армия. В общем, Мэлвин надоел всем военным хуже горькой редьки, но сделать с ним что-то не представлялось возможным. Во всяком случае, так обречённо думал каждый из них, кто здесь присутствовал. Кроме Альфонса. – Итак, – молодой человек с тёмными зализанными назад волосами откашлялся, выгибая грудь колесом. «Это чтобы все точно заметили его знак отличия,» – мысленно закатил глаза Эдвард, – начну с самого начала… Вы позволите, майор Элрик? Кажется, вы специалист по отношениям с Ксингом, – Артур бросил на Ала уничижительный победный взгляд. Он был абсолютно уверен в своём будущем триумфе. Более того, он рассчитывал показать деятельность младшего Элрика в самом невыгодном свете и выставить его некомпетентным. Эд озадаченно и почти испуганно покосился на Ала – но тут же успокоился. Альфонс точно знал, что делает, и явно видел этого идиота насквозь. – С удовольствием вас выслушаю, господин Мэлвин. Думаю, вы расскажете нам много интересного, – Ал истинно по-королевски небрежно повёл рукой, ехидно улыбаясь дипломату в ответ. Рассел и Флетчер озадаченно переглянулись. Сомнений в том, что это поединок, не было. В том, что победа будет на стороне их друга, тоже. Но что он, чёрт возьми, задумал? Мэлвин почти обиженно фыркнул, запрокинул голову и начал проникновенно вещать о своей поездке в Ксинг. Он упивался деталями, воспоминаниями о своей проницательности и уме. И до того увлёкся рассказом, что совсем не заметил, как у всех за столом, включая седого старичка-председателя и других депутатов, начали вытягиваться лица. «Что, Уроборосс его возьми, он несёт? – Мустанг ошалело переглянулся с не менее шокированным старшим Элриком. Тут даже ёжику, ничего не смыслящему в международных отношениях, было ясно, что то, что господин Артур Мэлвин понимал как триумф, было чудовищным, страшным поражением, ставящим под угрозу всю международную безопасность. На лице председателя читалась паника, Флетчер спрятал лицо в ладонях – испанский стыд та ещё штука, – Рассел просто безучастно разглядывал грани графина с водой, лишь бы отвлечься. Из всех здесь находящихся были только два человека, наслаждавшиеся ситуацией, – сам Мэлвин, который захлёбывался восторгом, и, как ни странно, Альфонс, который опустил подбородок на сцепленные пальцы и время от времени беззвучно хихикал. Спустя десять минут мучительного вещания (мучительного до того, что один из депутатов от стыда покрылся красными пятнами смущения), «дипломат», наконец, скромно потупил глаза и сел на свой стул. Вне всякого сомнения, он ждал бурных оваций. Но когда их не случилось, ничуть не расстроился, тут же решив, что его слова глубоко всех поразили. Он смело поднял голову и с вызовом взглянул в лицо Альфонсу, сидящему прямо напротив него. Артур был так ослеплён своей целью, так сосредоточен на том, чтобы «уничтожить этого малолетку» (особенно было обидно, что «этот малолетка» выше его на целую голову), что не видел никого и ничего вокруг, кроме своего соперника. – Я буду счастлив услышать ваши комментарии, господин Элрик. После короткой паузы Ал насмешливо выгнул бровь, откладывая не понадобившуюся ему (как он и предполагал) ручку. – Вы настаиваете? – Конечно, вы ведь специалист, ваше мнение тем более драгоценно, – обиженный до глубины души такой нарочитой почтительностью и уверенный в своей победе, Мэлвин любезно осклабился в ответ. – Ну что ж… вы сами напросились, – под обратившимися на него недоумевающими взглядами Альфонс отодвинулся от стола, поднялся на ноги, как-то почти грустно вздохнул и негромко, глядя на всех по очереди, произнёс короткое вступление: – Господа, я заранее прошу прощения за излишнюю эмоциональность моих комментариев к воистину прекрасному докладу господина Мэлвина. Я также должен извиниться за возможные нецензурные выражения, которые не должны звучать в этом помещении. Я собираюсь говорить максимально прямо и ясно, поэтому тех, кто не хочет или не может слушать крики, прошу сейчас выйти отсюда. Впрочем, думаю, люди с нестабильной психикой не смогли бы дослушать доклад нашего посла, не разрыдавшись от умиления. Он сделал паузу. Никто не шелохнулся. Мэлвин, начиная подозревать, что что-то идёт не так (слишком много желчи и издёвки было в словах Ала, это было очевидно даже такому непроходимому чурбану, как он), стал медленно нервно оглядываться. Альфонс удовлетворительно кивнул. – Отлично, я рад. Тогда позвольте без предисловий перейти к сути. Рой, Рассел и Флетчер с вопросом и ожиданием в глазах всё ещё недоумевающе смотрели на младшего Элрика. А вот старший, наконец, понял, – и с искренним ужасом в глазах отодвинулся подальше от брата. И очень кстати – потому что тот, покончив с формальностями, со всего маху хлопнул правой ладонью об стол – так, что по комнате даже звон пошёл – и с искажённым гневом лицом громко, прямо в лицо ошарашенному Артуру отчеканил: – Ты, блять, ёбаный мудак!

***

К пятнадцатой минуте Рой Мустанг сжал виски пальцами, неотрывно круглыми глазами смотря на Альфонса. Они уже слезились, но он упрямо держал веки широко распахнутыми. Брови у него с первой же минуты взлетели куда-то вверх, скрылись за прядями чёрных волос да так оттуда и не появлялись до сих пор. Да вообще мало кто здесь верил своим ушам и глазам. Зрелище было слишком уж невероятное. Альфонс, их – то есть, команды, – обожаемый Альфонс Элрик, милейшее существо с огромными светло-карими глазами, воплощение вежливости и аккуратности, сама доброта, Альфонс, краснеющий от любой пошлости (впрочем, никто не знал, что происходит у Элриков дома, да и не обязательно было об этом знать), Альфонс, недовольно цокающий языком на мало-мальски нецензурное выражение в его присутствии и позволяющий себе такое только в самых крайних случаях, Ал с его наивной улыбкой и мягким, серебристым и вовсе никому не обидным смехом, – короче, их любимая штабная булочка с корицей вот уже пятнадцать чёртовых минут на все лады материла бедного Мэлвина, готового провалиться под землю, выдавая такие трёхэтажные замысловатые конструкции, что покраснели даже Бреда и Хавок, никогда не стеснявшиеся крепкого словца. Изумительно при этом, что Альфонс за эти пятнадцать минут ни разу не повторился. Вот что значит богатый словарный запас… Флетчер уже к концу второй минуты спрятал лицо в ладонях, да так больше и не отнимал их до самого конца. Рассел, махнув на всё рукой, повернулся на стуле так, чтобы одновременно видеть и Альфонса, и Мэлвина, и его взгляд торопливо жадно метался от одного к другому, стараясь не упустить ничего. «В тихом омуте черти водятся, вот уж точно…» А Эдварду было на Артура чихать с высокого дуба. Он с открытым ртом и нескрываемым восторгом неотрывно следил за Алом. По идее он должен был потом при первом же удобном случае отчитать его за то, что он где-то вот этого всего нахвататься. Но как же быть с восхищением от того, как филигранно и изящно сплетается на ходу гневная тирада, произносимая губами Альфонса? Этого мало. Эд в какой-то момент даже поймал себя на мысли (моментально жутко покраснев и придвинувшись поближе к столу), что грязно матерящийся младший брат его до чёртиков заводит. Он, конечно, лучше кого бы то ни было знал, что Ал вовсе не ангел во плоти, как многим казалось, но всё же чтобы до такой степени… У Эдварда пересохло в горле, и он был с сожалением вынужден отвести на минуту глаза от Альфонса, чтобы трясущимися руками налить себе воды. Да чтоб его… Надо будет определённо вечером рассказать ему, что это было безумно сексуально. К концу тирады в голосе Ала стала явно слышна хрипотца. Само собой, столько надрывать связки… Но он держался очень хорошо. Высказав, наконец, всё, что он думает о горе-политике, Альфонс перешёл к короткому подведению итогов его посольства и, приведя всех в первородный ужас, швырнул на середину стола папку с документами и записями телефонных разговоров, которые он умудрился провести за сегодняшнее утро. – Всё, товарищи! Всё! Войны не будет, но если кто-то отправит в следующий раз этого недоумка на переговоры в Ксинг, я лично приду к этому кому-то ночью, вырежу внутренности и повешу за них на люстре весело болтаться до утра, и Флетчер ему вместо справки о тяжёлом психическом недуге сможет выписать только свидетельство о смерти! Auf Wiedersehen! – и взъерошенный, раскрасневшийся от долгого крика и активной жестикуляции Альфонс в повисшей звенящей тишине широкими шагами преодолел весь кабинет и скрылся в коридоре, громко хлопнув за собой дверью. Никто не решался заговорить почти пять целых минут. Наконец, Мустанг, облокотившись на стол, потряс головой и негромко, задумчиво подытожил: – Ну нихуя себе… – Поддерживаю, – еле слышно согласился с ним Эдвард, гипнотизирующий оставленную Алом папку. – А ведь я предупреждал… – Такое уже бывало? – сипло поинтересовался Рассел. – При мне – нет…

***

– Ну что? Я не буду извиняться! – Альфонс резко развернулся на каблуках, сердито исподлобья уставившись на людей, столпившихся в дверном проёме кабинета Мустанга. – Хотите – отправляйте меня в наряды, да хоть на пожизненные, ругайте, отчитывайте, лишайте премий или вообще увольняйте – я своих слов назад не возьму! – Ал… – Эд, истерически посмеиваясь, поднял руки. – … Не буду, и не проси! – Ал отвернулся, передёргивая плечами. Когда вся команда ввалилась в кабинет, он уже успел выпить половину воды из графина, распустить и расчесать волосы и теперь собирался снова завязать их в хвост. – Он это заслужил, а я… – младший Элрик поправил чёлку и недовольно фыркнул. Но вдруг замер и недоверчиво, вздёрнув одну бровь, обернулся через плечо. – Вы… чего? Это была его реакция на то, что Рой Мустанг, стоящий бок о бок с Эдвардом, медленно снял перчатки, убрал их в карман и зааплодировал. – Господин фюрер, вы что… перегрелись? – Ал растерянно открыл рот. Вот только к этим аплодисментам практически тут же присоединились громкие частые хлопки Эда. Едва ли не одновременно с ним – Рассела и Флетчера. А затем и бурная овация всей остальной команды. – Браво, Альфонс! – фюрер искренне, без всякой издёвки довольно улыбался. – Братец, у меня просто слов нет, это было потрясающе! – Эдвард, забыв про то, что он как бы старший и должен бы прочитать нравоучительную проповедь, чуть не прыгал от восторга, с гордостью отбивая себе до боли руки. – Я слов-то таких не знаю, а чтобы пятнадцать минут без перерыва… Ну ты даёшь, Ал! – Рассел качал головой. – Ты его так красиво на место поставил! – Флетчер широко улыбался, круглыми глазами гипнотизируя медленно краснеющего Альфонса. – Жаль у меня не было под рукой блокнота! – Я… да чего вы… ну в самом деле… – Ал недоверчиво хмыкнул, с подозрением переводя взгляд с одного на другого. – Я же просто… ну… я, может, действительно даже немного перегнул, но… ой, – он внезапно поморщился, хватаясь за горло. Он начинал хрипеть. – Отставить аплодисменты, – скомандовал Рой, делая широкий повелительный жест рукой. Команда тут же оборвала шум и окружила Ала. – Что такое, Воздушный? – Я… простите, кажется, у меня… голос садится, – Альфонс вжал голову в плечи и с робкой усмешкой покачал головой. Эдвард поджал губы и нахмурился. Младший действительно сказал это очень тихо и явно сипел. Это был не тот звонкий голос, которым он костерил последнюю четверть часа несчастного Мэлвина. – А ну пустите, – Флетчер протолкался через толпу и, решительно уперев руки в боки, грозно уставился на озадаченно отшатнувшегося от него Ала. – Так, сядь и открой рот. Я посмотрю. – Че… го? Зачем? – Альфонс поморщился, но покорно опустился на стул, запрокидывая голову. Это вообще едва уже можно было разобрать. – Мы сейчас слышали дисфонию, через пару минут у тебя начнётся афония и говорить ты не сможешь. А мне надо понять, назначать тебе медикаментозное лечение или с тебя хватит тёплого молока с мёдом и голосового покоя, – деловито заявил Флетчер, вытаскивая из кармана белого халата небольшой фонарик, который неизменно таскал с некоторых пор с собой, и заглянул в рот Алу. – В конце концов, нужно выяснить, надорвал ты голосовые связки или совсем их порвал. Это ж надо – пятнадцать минут так кричать! – Это сильно опасно? – Эдвард даже побледнел от беспокойства на словах «надорвал» и «порвал». – Да вовсе нет, хотя разрыв лечится дольше, разумеется… но всё восстанавливается… Пошире, Ал! Ага… Не, тебе повезло, просто надрыв. Всё, закрывай. – И что теперь?.. – Альфонс, опустив голову и потирая горло, откашлялся. – А теперь – молоко… – Всё, ни слова больше, буду через пятнадцать минут! Ал, жди меня! – Эд, не дожидаясь никаких комментариев, просьб и разрешений, в каких-то пару секунд умудрился схватить с вешалки свою парку и скрыться за дверью – явно в магазин. – З-забота, – фыркнул Рассел. – И правильно, я сам хотел его отправить в магазин, пусть идёт. Всё равно уже конец рабочего дня, а завтра выходные, – Рой задумчиво почесал подбородок и продолжил мысли вслух: – Так, значит, Альфонсу премия в двойном размере, первая за производственную травму, вторая за блестящее ведение переговоров с Ксингом… Никто ничего против не имеет? – Только за, господин фюрер! – разом за всех ответил Хавок. – Прекрасно, я так и думал. Далее – надо решить, как будем отбиваться, если парламент решит выставить претензию – хотя не решит, конечно, но всё же никаких санкций, конечно, не будет, и… – Да что вы, думаете, мы Ала в обиду дадим? – как-то даже почти оскорбившись, Рассел скрестил руки на груди. – Вот именно, – поддержал его Флетчер, – один Эд за него всех там мог бы поубивать, а мы поддержим… Что такое, Ал? – он удивлённо скосил глаза на младшего Элрика, вот уже битую минуту дёргающего его за рукав. Альфонс, добившись, наконец, того, чтобы на него обратили внимание, с облегчением вздохнул, закатив глаза, и одними губами произнёс: «У меня нет голоса». С минуту стояла тишина, а потом все загалдели. – Альфонс заслужил отдых! – Господин фюрер, отпустите уже ребёнка домой! – В конце концов, уже конец рабочего дня! – В случае чего, я поболтаю с ксингцами! – Ты ж не знаешь языка! – И что? Главное – звучать вежливо! – Цыц! – рявкнул Мустанг. Снова стало тихо. Фюрер, удовлетворённо кивнув, повернулся к меланхолично наблюдающему за этим действом Альфонсу: – Воздушный, дожидаешься Стального и идёте домой. Никаких больше переговоров в ближайшую неделю. Что-нибудь придумаем. Думаю, они поймут. Телефон дома отключить от сети – хоть ножницами перерезать. Завтра утром зайдём вместе с Флетчером и Расселом тебя проведать. Всё понятно? Ал дёрнул уголком губ. На него смотрело сейчас семь пар обеспокоенных глаз. Восьмая вернётся через десять минут. И что делать? Ему было жутко неловко – во-первых, за то, что он устроил в зале заседания, во-вторых, за то, что заставил всех переживать сейчас за себя. Вся его злость, накопившаяся за последнее, почти полностью сошла на нет – ну ещё бы, так прокричаться. Он кивнул и жестами постарался показать свою благодарность. Рой сердито фыркнул. – Нет, вы посмотрите – сорвал голос, да ещё и благодарит. А ну марш на диван отдыхать! Альфонс махнул рукой, трясясь от беззвучного смеха. То есть, он был бы вовсе не беззвучным, если бы его голосовые связки не были сорваны. – Ал, я здесь! – Стальной, ты уложился в два раза быстрее, чем обещал… – Это плохо? – Нет, это значит: «Забирай брата и кыш с глаз моих долой», пока наши депутаты вас не видят! – А что, так можно?.. – Сию секунду!!! – Так точно!

***

– Это что-то совсем уж новенькое, – вздохнул Эд, разбирая пакеты с едой. Альфонс, опустив голову на руки, с самым безмятежным видом наблюдал за его движениями. – У меня ощущение, что я разговариваю с самим собой. Так и с ума сойти недолго. Ты, конечно, прекрасен, когда орёшь не на меня, но давай ты больше так не будешь делать, а? Альфонс прыснул от смеха. В голове Эдварда моментально пронеслось: «Эд, ты идиот, но хорошо, не буду… Ты что, даже не будешь на меня ругаться?» Старший Элрик чуть пакет с чипсами не выронил. Точно, а он и забыл! – Пресвятой Фламель, какое счастье, что мы с тобой понимаем друг друга с полуслонёнок… Почему это я должен на тебя ругаться? На вот, пей свою гадость, – Эд поставил перед младшим стакан с тёплым молоком, смешанным с мёдом, и тут же торопливо с выражением искреннего ужаса на лице отдёрнул от него руку, словно боялся заразиться чем. Сомнений не было – он всеми силами пытался развлечь младшего. И надо сказать, у него это прекрасно получалось. «Блять, Эд, смешно же, придурок!» – А что? Я бы не смог это пойло пить! – чистосердечно признался старший, наивно хлопнув ресницами и опускаясь на стул рядом с Алом. «Ты многое теряешь. В частности, сантиметров десять». – Эй, это кто тут с горошину размером?! «Я такого не говорил!» – Вот я тебе сейчас покажу! «Тебе нельзя меня щекотать, я больной!» – Да я знаю, что у тебя крыша поехала… «Кто бы говорил!» – Так почему же я должен на тебя ругаться? – проигнорировав последнее возмущённое предложение, Эд закинул ногу на ногу, с мечтательной улыбкой следя, как Альфонс медленно потягивает молоко. «Ну… ты же мой старший брат и всё такое…» – И что? «А как же: “где ты этого нахватался, как некультурно, следи за языком”?» – Это я такое должен говорить? «А кто ещё? Фламель, что ли?» – Ал, но я тоже ругаюсь… «И я тебя за это отчитываю!» – Тебе так хочется, чтобы я тебя поругал? – Эдвард слегка покраснел, ухмыляясь. «Да нет, я просто удивлён», – Ал пожал плечами. – Ну если честно, братец… Я… я тебе хотел сказать, что… Альфонс подозрительно сощурился, отставляя остатки молока в сторону. Эдвард смотрел куда-то в сторону, красный, как свёкла. «С этого места поподробнее». – Да что поподробнее… Ну… Ну короче, мне понравилось. «Допустим, я даже не удивлён. А покраснел-то ты с чего?» – Я? Покраснел? Стыд какой… – Эд насупился. – Ну ладно, всё равно собирался сказать. Мне так понравилось, что я минут десять потом не мог встать из-за стола. А когда смог, пришлось выйти первым и сбегать в уборную, молясь, чтобы по пути никто не встретился… «Эд…» – Короче ты пиздец сексуально выглядел и звучал! – отчаянно провозгласил старший Элрик, разворачиваясь всем корпусом к брату. Да чуть воздухом не поперхнулся под его взглядом. «Тебя заводит, когда я грязно ругаюсь?» – Альфонс щурился, лукаво улыбаясь и вгоняя Эда в ещё большую (хотя куда больше-то?) краску. – Да ты меня всегда заводишь! Просто с остальным я справляться научился, а это было что-то новенькое… «Тебя. Заводит. Когда. Я. Грязно. Ругаюсь». – Ну А-ал… «Очень любопытно». – Да что любопытно?! «А то, что твои фетиши на слова работают во все стороны – говорю я тебе всякие пошлости, болтаю на другом языке или матерюсь... Не знал. Блять, Эд, ахуенно». – Не смей, Ал, – Эдвард натянул капюшон домашней толстовки на глаза, чтобы только не видеть. Не помогло. Ну чёрт. «Ой, кажется, тебе не очень удобно? Хочешь, помогу?» – Тебе надо отдыхать, сдурел? «А это и есть отдых. Я же связки напрягать не буду. Сами сказали, что у меня богатый словарный запас. Представь, как я могу ругаться мысленно, если я за пятнадцать минут импровизации там ни разу не повторился. А я куда больше выражений и конструкций знаю». – Фу, как некультурно! «А тебе нра-авится, посмотри-ка…» – Да чего я смотреть буду, я и так чувствую! «Так ты хочешь отдохнуть или так и будешь краснеть, как кисейная барышня?» – Кем ты меня обозвал?! «Это я не обозвал. Иначе ты бы по-другому отреагировал. Обзывать стану, только когда и если попросишь. Ну так что?» – Альфонс встал на ноги и протянул Эдварду руку. Тот взглянул на младшего брата исподлобья. Ну ладно он сам, понятное дело, маньяк и фетишист. А эта-то булочка чего?.. Между тем, на щеках Ала горели такие же алые пятна, как и на его собственных, за зрачками почти не было видно карей радужки, а ниже… ну, понятно, что ниже. «Эд?» – Чёрт возьми, кто из нас ещё кого совращает! – Эд ухватился за протянутую ладонь, поднялся на ноги и резко впился в губы Альфонса горячим страстным поцелуем. – Тьфу, привкус молока… «Не хочешь – не целуй!» – Заткнись, хочу ещё! «Так вот как тебя надо было поить молоком…» – Альфонс! «То есть, ты согласен?» – А ты как думаешь? «Я всегда спрашиваю, ты же знаешь. И как же ты хочешь сегодня?» – Я?.. «Ты. Я не против поэкспериментировать, раз уж вынужден молчать». – Ну… я даже… не знаю… может… «У меня есть одна идея на тот случай, если ты, в связи с тем, что я пообещал грязно ругаться, хочешь погрубее». – Ах ты… Ну-ка посвяти меня…

***

Эдвард хрипло громко застонал, прогибаясь в спине и плотнее прижимаясь ягодицами к горячему телу Альфонса. «Стонешь за двоих, Эд? Мне нравится… Я, блять, до сих пор ахуеваю, насколько ты отзывчивый… так заводишь…» – За… ткнись… «Ну уж нет, братец, сегодня ты меня не заткнёшь… И почему я только раньше этим не пользовался?» – Ал, умоляю… «Пиздец горячий, твёрдый и большой, Эд, ты ведь так от одних моих слов кончишь… а что, можно попробовать!» – Альфонс… м-ф… «Тебе нравится?» – Д-да… «Точно?» – в этом уже слышались тревожные нотки. Но Эд не хитрил. Как вообще можно было в такой ситуации лгать? Мазохизм, видимо, у него в крови… и с чего бы? А как иначе объяснить этот кайф? – Да, Ал, да, да, да! Ещё, умоляю! – Эд снова несдержанно застонал, облизывая губы. «Ещё?» – Да, Ал, пожалуйста! «Ну раз ты так просишь…» Два пальца вновь проскользнули между зубами Эдварда, начисто лишая его возможности говорить. Да он бы уже и не смог. Разум ушёл куда-то далеко. Осталось желание и наслаждение, разливающиеся по каждой клеточке напряжённого тела. Эд ждал этого жеста. Его язык с торопливой готовностью касался тонких, изящных пальцев младшего, имитируя те движения, которые он обычно применял немного в другом положении. Но он прекрасно знал, что это сносило крышу не только ему, но и самому Альфонсу. «Господи, Эд, до чего же ты хорош…» Ответить на это Эдвард ничего не мог – только промычал что-то хрипло-неразборчивое. Вместо этого ответило его тело, крупно содрогнувшееся от этого страстного шёпота в голове. Левая ладонь Ала властно скользнула вниз по бёдрам старшего, вызвав очередной, почти отчаянный стон. «Как же я тебя люблю, братик…» Эдвард извивался в его объятиях, изнывая от желания, насколько позволяла ему крепкая верёвка, опутывающая его запястья, привязанные к одной из балок. Плечи сладко немели от того, что он не мог опустить руки, придавая ощущениям особенную остроту. Зато в остальном он был абсолютно свободен – и потому непроизвольно всё сильнее подавался назад, сам насаживаясь на член Альфонса. Младший не собирался лишать себя удовольствия прикосновений, поэтому не стал мучить Эдварда дольше, позволив своим пальцам ласкать его там, где этого хотелось им обоим. Эд зажмурился. Если это не пик блаженства, то… Внезапно горячее дыхание дразняще обожгло старшему Элрику ухо. Ал оставил языком влажную дорожку на его шее и легонько прикусил мочку, пустив очередной сильнейший импульс по телу брата. А затем – затем он вдруг насмешливо, но с всё той же бесконечной любовью, которая сквозила в каждом даже самом грубом его действии по отношению к Эду, неожиданно прошептал: – Чёрт, Эд, как ты стонешь и двигаешься, я бы тебя до утра трахал без перерыва… Это было уже последней каплей для них обоих. Эд, запрокинув голову, практически упал на плечо Алу, Ал обвил его талию руками, и они замерли, тяжело, сбивчиво дыша. Прошло не меньше пары минут, прежде чем Эдвард услышал в своей голове: «Что ж, придётся вымыть полы… А жаль, ты ведь очень вкусный». – Блять, Ал, ты просто… – Эдвард истерично хохотнул, не открывая глаз и наслаждаясь головокружительно тёплыми и мягкими объятиями. «Просто что?» – Просто пиздец ходячий и блятская любовь всей моей жизни… «За языком следи, солнце». – Это мне ты говоришь?! «Я, разумеется. Теперь я снова могу держать себя в руках». – То есть, ты выместил всё на мне?! «Но-но, братик, во-первых, не на тебе, эмоции я выплеснул ещё на этого идиота Мэлвина, а тут уж… не остатки, но скорее баловство. А во-вторых, ты меня сам просил…» – Да я и не отрицаю, но… «Но сначала я тебя развяжу, укутаю в одеяло и уложу на подушку, а потом всё остальное». – Да что ж ты за человек-то такой… – растроганно прошептал Эд. Ал, не отстраняясь от него, ослабил узел, стягивающий запястья Эдварда, осторожно избавил их от верёвки, бережно поднял брата на руки и отнёс на кровать. Старший Элрик приоткрыл глаза, крепко держась за его плечи. – Не пущу. Ложись со мной. «Мне же укрыть тебя надо, замёрзнешь». – С тобой? Ты самая лучшая грелка. Не хочу одеяло. Укрою тебя, когда замёрзнешь ты. «Дурак». – Я тебя тоже обожаю, Ал.