И пахнет выпечкой в гнили войны

— Хватанул, засранец, — Леви бурчит куда-то в скрещенные руки, — отправь его брить. Весь корпус. Это значит «за сотню шагов не приближаться ко мне с ножницамии бритвой, но хотя бы не поцарапал». Он не видит ухмылки: всё же уметь брить Леви так, чтобы он не почувствовал что-то неладное — это талант. Эрвин прикладывается губами к теплой коже: очень горяч выбритый до длины двухдневной щетины кусок у самого затылка. Леви, охнув, коротко вздрагивает и Эрвин привстает на локтях — чтобы можно было увидеть повернутое у нему лицо. Леви пока не кряхтит — значит, он не слишком тяжелый. Но выражение лица у него слишком красноречивое: так он смотрел, когда пихался локтем, чтобы его не трогали. — Слишком? — уточняет Эрвин. Леви под ним замирает, следом тоже поднимается на локтях, выползая у него между бёдер и задумчиво морщит лоб. А затем смотрит тем же испепеляющим взглядом. Ровно миг. Пока не дотрагивается до затылка сам. — Ничерта не думал... — произносит он, а затем смотрит уже без недоверия, — дай руку. Эрвин аккуратно переносит вес на колени и протягивает руку. Леви, не глядя хватает его ладонь и пока подносит эти три дюйма до своей головы, успевает потрогать ещё не огрубевшее место под средним пальцем — весной его снова разжелтит гладкая от времени мозоль: осторожно, с намеком на ласку. Ему вообще идёт такое мимолетное признание, что не всё так просто. Гладить, видимо, придется не ему: Леви осторожно наклоняет голову в сторону кончиков пальцев и тут же отдергивается. — Ебать. Всё равно почти также. Пробует ещё раз, под огрубевшие подушечки. И тут же отпускает руку: закрывает глаза, опирается на ладони, облокачивается повернутой головой и вот уже вздыхает. Эрвин не шевелится, замирает, пока Леви не размыкает глаза и не цыкает в его сторону: — Вот так хорошо. Вот если бы губами — меня бы как молнией разъебало. Эрвин хмыкает: — А посильнее не хочешь? Не так, когда целую, но не просто приятно. Леви задучиво кривит рот: — Валяй. Но не царапай и не нависай. Эрвин придвигается поближе и облизывает его член у самой головки. Леви смотрит. Секунду. Другую. А потом прикрывает глаза: — Ладно, трогай и сам. Наловчился... И Эрвин трогает: то выстриженные волоски у затылка, то перехватывает член Леви поудобнее, но все равно старается смотреть. Потому что Леви не просто стонет, не просто закрывает глаза, потирясь головой об ладонь, не просто доверяет ему чувствительное место или понимает, что так приятней. А потому что наконец-то показывает, что так более уязвим. Даже если эта уязвимость — просто реакция на ласку.