И пахнет выпечкой в гнили войны

Иголка показалась из-под ткани, цепляя разглаженный на колене край синего цветочного узора — дырка оказалась прямо на шве и её не пришлось выпутывать ножницами. — Леви, я занят, — Эрвин сказал это раньше, чем услышал, как звякнули повешенные слева от зеркала ключи. Засвистел чайник. Заскрипела кожа резво натягиваемых сапог. Три шага спустя чайник замок и послышался плеск в кружку: кипяток, никакого шуршания коробки или дзыканья ложки об банку — сахарницу из сервиза они уже продавали. Чайник, в синей эмалированной росписи под птиц и цветы, им, дарили, кстати — вполне возможно, даже передаривая: взамен того электрического, который не продержался и года. Эрвин покосился на небольшую коробку в углу: та была аккуратно прикрыта ровной пачкой счетов за коммуналку — сейчас никто не спрашивал, но он всё равно хранил все квитанции за год. Возможно, в конце учебного года с них пока ничего не спросят, но что случится в декабре? Разумеется, ни на что они не откладывали — все ушло на подтверждение группы по инвалидности — но оставить их стоило. Леви не зашуршал пакетом — значит, сегодня они без чая. Дешевый, в пакетиках, он, помня о том, оставалось ли что-то после покидавших общежитие, пить отказывался, а повод поздравить их «с ветеранством» уже не предполагал чай — столица оживала теплом и жарким полуденным мороком, а зимнюю коробку пакетиков «с защитой отечества» они прикончили две недели назад. Эрвин снова вернулся к стежку: кофе. С новыми «соседями» из целого мира дешевым оставался лишь кофе. Кофе стеснялись дарить даже им: слишком стыдно, а уж злить Леви было чревато. Его простили, даже когда он краем уха услышал, что из центра компашки в пижамах слышен голос на записи — Леви на ней был, разумеется зол. И судя по выражениям, кто-то должен был съесть и тщательно прожевать свой ужин. Что ж, хоть он и уже и не был комендатом, но в тот вечер попросил Леви удержаться от излишней демонстративности. Не очень бы хотелось, чтобы у того были «забыты» сроки зарплаты, если он ещё раз покажет, что на ужин может быть и бычок от сигареты. Ханджи, конечно, побежала бы все заминать, но увы, жить на четверть зарплаты, потому что пришлось занять им самим у неё бы никак не вышло. Поэтому Леви лишь остался в слухах: что если нельзя курить и сорить — значит, нельзя курить и сорить. Даже если у тебя куча медалей по вольной борьбе, такие же спортивные друзья и острая отвертка в кармане. Эрвин осторожно поддел большим пальцем ткань: зажатая между безымянным и мизинцев иголка не выпала из снова скоманных трусов. Перевернув их, он снова ткнулся игроком под последний стежок: для более прочного узелка. И лишь потом освободил иголку от прочной нити: игольница была слева, на остове от швейной машинки, от оригинальной версии которой осталась лишь металлическая опора да педаль — столешницу заменила половина двери от прежнего шкафа, края которой аккуратно обточил Леви, покрыв акриловой позолотой. Вот теперь можно было набирать ванную: с такой экономией на вещах он теперь мог её позволить. Намыливаясь, Эрвин услышал лишь ворчливое «опять про таблетки забыл», но не повернулся — Леви мог спокойно пройти, хоть и ни за что бы так не сделал: с утра моросил слишком крупный дождь, заставлявший всю обувь у подъезда покрываться слоями грязи. Наконец, Леви переоделся: как раз тогда, когда Эрвин оставлял влажное полотенце в корзине. И постучался: коротко, но громко. Вот теперь Эрвин обернулся: — Срочно? Леви смерил взглядом сначала плоскую чёрную коробку в руках, затем используемую уже неделю одноразовую бритву в его руке. Видимо, жалея, что демонстративное равнодушие выказать не удастся: теперь Эрвин не смог так легко её поймать. Отсутствие этой небольшой игры в безразличие явно было неловким — Леви явно был не готов обсудить, что же там такого ценного и ударяющего по их общему бюджету, чтобы с отсутствующим видом показывать прямо сейчас. Эрвин решил облегчить ему задачу и кивнул на коробку: — Ну ладно. Тогда оставь где захочешь. Как-нибудь гляну. Леви скривился: ему не нравилось, когда Эрвин так прямо намекал на его уход от разговора. Но все же молча закрыл дверь и пошел в сторону кухни. Коробку он и правда открыл. И даже оценил надпись. Но рассматривать на себе вышел в коридор: напротив зеркала отражалась дверь в ванную, край полувековой цилиндрической коробки, когда-то бывшей пластиковой упаковкой стиральной машины (а сейчас служившей журнальным столиком высотой в метр) и они. Чёрные трусы с кружевом. Прямо его размера. С вышивкой «от Л. для Э.» с обеих сторон. Эрвин вздохнул, положил коробку перед зеркалом, рядом уложил золотую ленту и дошёл до кухонного стула, молча глядя на Леви. Тот предъявил пачку цикория: мол, сегодня нет даже кофе. — Они красивые, — начал Эрвин, — и хорошо сидят. Леви закатил глаза. Эрвин, зная, что сейчас он попытается загородиться от всех вопросов фирменными колкостямм решил резко перейти к делу: — Спасибо. И за подарок... Леви резко поднялся, неся посуду к раковине, но так и не возразил. — И за то что выдержал ради них два месяца без любимого чая... Леви фыркнул: — Нихрена не выдержал. Чуть этого стриженого налысо за его банки от пива не прибил. И лишь протерев кружку, добавил: — Смотри не порви. Будешь показывать. Эрвин поднялся следом: — Может, начать уже сейчас?..