И пахнет выпечкой в гнили войны

На этой казни нет ни пастора, ни судьи, ни приговора вслух — все давно расписано в ордонансах на улицах. Когда ему отдают факел, Леви не смотрит вперёд. Когда приходят посыльные от Ханджи — не оборачивается. И лишь когда слышит хрип со стороны столба — поднимает голову. Над внутренним двором плывет чёрный дым, сливаясь воедино с гулом за крепостной стеной в три его роста. Запах и звук, цвет сажи на лице Зика и белизна его закатившихся от боли глаз вместе с криком, который превратился в хрип. Леви не видит смысла всё это различать. Он подпалил пеньку, смотрит на крики и непозволительно быстро кончившуюся агонию (это тварь лжёт!), пускай вокруг все думают, что он пощадил «колдуна», хотя вскоре ему придется открывать ворота и показывать сгоревший труп. Ханджи снова присылает кого-то — Леви, не глядя, даёт знак не приближаться и берёт ведро с помоями. Он знает, что это ничего не изменит. И все же тушит костёр, добравшийся лишь до ступней. Конечно же, стража не выпустит гонца до последнего вздоха Зика — Ханджи пообещала их сдерживать до конца. Но сейчас Леви резко поднимается на помост за пять шагов от костра и Зик вздрагивает, облитый с ног до головы: кожурка и часть блевотины из желудков стражи оседают у него в бороде. Не зря он запретил его брить, заставив облить смолой лишь макушку — так бы она сгорела. Но не сейчас. Сейчас Леви наклоняется так, словно ещё способен на хоть единственные милосердные слова. Например, «камнем в висок». — У меня вся ночь в распоряжении, — цедит он, — Я могу медленно поджаривать тебя, чтобы твой труп превратился в румяную корочку, как туша быка на ужин. И могу оставить твое тело всем тем, кто знает, что за силу ты имеешь. Уж поверь, они не откажутся от неё. А затем поджарить их следом — за то, что ты сделал с моим сюзереном. А могу... Зик моргает опухшими веками без ресниц. — Скоро... Это... Исчезнет... Никаких... Путей... Леви продолжает так, словно ничего не слышал: — Я не повторяю. Скажу лишь, что у два воза соломы и три бочки смолы. Ты же не хочешь медленной смерти? Зик лишь кашляет, но его примотанные к шесту, его плечи дрожат так, словно он готов рассмеяться. — Я считаю до трёх... Зик клекочуще выкашливает лишь три слова: — Увидитесь... Вне... Путей... И лишь затем Леви Аккерман, почётный рыцарь и вассал ныне покойного Эрвина Смита, даёт знак облить осужденного смолой. Так он сгорит в разы быстрее. Так никто не услышит, как потонул крик в его поганой глотке. Пускай он узнает напоследок, что за жижа теперь кипит в его груди вместо сердца.

***

Боль не ноет, понимает Леви. Боль лишь заставляет двигаться. Каждый день вставать, слушать приказы Ханджи, ворочаться перед сном и в итоге засыпать на старом плаще в саду — оттуда ведёт старая тропка к часовне, где упокоился прах Эрвина. Леви не смотрит на надгробную плиту — лишь на побеги плюща. Они растут из горшков с ликами Розы, Марии и Сины: теперь никто не накажет их за такое обращение со «святыми сосудами» — в народе славят Мессию Эрена. Правда, это лишь в прибрежных районах: теперь там селится беднота, а Ханджи вечно норовит приехать к нему, заслышав малейший слух про Мученика. Как назовут ещё Зика — неизвестно. Они лишь постарались, чтобы этот миф не разошёлся дальше в их землях — слишком памятны разрушенные земли, слишком горчат воспоминания о принесенной старшим Йегером боли. Местные этого не забывают. Но прежние богини оттого и не в почёте, разве что иногда на дорогах видят одиноких девушек — сегодня их привечают под именами Проповедниц Имир. Леви не подает им милостыни, но и не смеет гнать: народу нужно что-то мирное, утешающее, а слухи все как один твердят о проповедницах как о жалеющих нищих детишек. Будь ему не так тяжело от всех обетов — он бы слушал внимательно, хмыкал, съязвил что-то Ханджи. А сейчас — лишь обнаруживает себя в часовне. Сквозь витражи просвечивают ночные часы: лунные, переставленные на апрель. Сколько времени прошло с похорое? Когда он проснулся? Леви не знает, лишь стоит и видит: давно за полночь. Он зачем-то должен быть здесь, это точно. Ведь только здесь и сейчас он чувствует себя целым, глядя на надгробие без монумента Эрвину. Не только душой — где-то там за ребрами отливается в прежнее, тяжелое сердце кипящая смола в груди. Но и телом. Глядя на Луну, он вспоминает, что фантомная боль — это когда ты чувствуешь все пять пальцев. И кажутся лишними бурые повязки на кистях. Леви замирает, пытаясь понять: это оно? Его время пришло? Та связь, на крови которой он сам поклялся служить Эрвину, требует плату за всю силу и мощь, которую он при нём приумножил? Ответом служит лишь холодок на лодыжках — ветерок ласкает листья в горшках с плющом. У Леви есть один шаг, чтобы мазнуть кровавыми бинтами по имени Эрвина. Это ничего не изменит, Зик наверняка был в агонии, но пытался ему соглать. Он так и не успел оказаться рядом с Эрвином в Путях. Только личное видение, какие бывают перед тем, когда тебя покидает сознание. Но стоя здесь, Леви замирает. И остаётся стоять изваянием почти до самого утра. *** Ханджи вздыхает: — Три месяца, я уже не могу откладывать! Столица давно забрасывает меня рапортами, а я... Леви почти не морщится: — Так бы сразу и сказала, что с обузой. Ну, показывай давай, что за хрень притащила. Обузой оказываются они: девчонка, которая заколола Сашу и мальчишка, который сбежал из плена — белобрысый, волосы у него отросли и теперь торчали соломой. По закону они давно не пленные. Так, бродяжки без работы. Девка — наглая, но уже подросшая, чтобы плеваться ему прямо в лицо. Увидел бы на улице — сказал бы, что она сейчас получит за камешек в кармане. Слишком узнаваемый у неё взгляд — такой бывает у тех, кто шмаляет этими камнями прямо в голову. Мальчишка — ещё больше пугало, чем был: ещё дергается, но такого уже можно нарядить в тряпье и заставить пугать ворон, а не только таскать за ухо. По закону он вообще может их выгнать взашей. Прибьются к какой-нибудь проповеднице, расскажут про свою жизнь за морями... Леви вздыхает. Эти две чумазые рожи уже и так успели наворотить кучку дерьма, а мозгов у одного из этого — шиш. Девка ещё ладно, приживется со своими чешущимися кулаками, отобъется от загребущих рук, а дальше что? Их родные мертвы, кто вернулись на родину после того как сами прыгнули на лодку к врагам — почти предатели. — Ладно, — кивает он, — пускай чистят конюшни. Но только самые большие. Пока ты в поездке. Ханджи кивает, но едва за мелкотой закрывается дверь, тут же оборачивается: — А мне, думаешь, не нужны лишние руки! Ты что, опять надумал разъезжать по приглашениям без оруженосцев? Леви вздыхает ещё раз. — Приедешь — поговорим. При мне они точно не подохнут. Ханджи смотрит на него так, будто он ей навязал обязательство заботиться о сиротах. Но ровно миг — спустя минуту она уже хвастается отчетность, к которой и правда не придраться всем столичным индюкам. Этой же ночью Леви снова засыпает на когда-то лично зашитом Эрвином плаще. Просыпаться и идти в часовню — почти ритуал. Но теперь он понимает: эта ночь даст ему ответы. *** Вне Путей... Леви снова стоит у края надгробия — отныне пальцы касаются его так тесно, словно их прижали к мрамору в криво сшитой обувке. Или он всю жизнь был кривоног. Леви чуть сгибает колени, но замечает это лишь тогда, когда отнимает руку от лица. Там, где раньше был средний палец — колется край фаланги. Луна выбеляет всё, кроме пятен: два — на свежих повязках, которые заботливо наложила Ханджи, зная, что на людях он никого не обнимает на прощание, а её — тем более, ибо её тоже стоит поберечь хотя бы от лишних слухов. Третье — между культей. Серое. Леви понимает, что это было, лишь когда сглатывает ком в горле — впервые не столь удушающий. Просто снять повязки. Просто провести некогда пальцами по его имени. Леви смотрит на свою руку. Запирает от холодка на ямочке над правой ключицей — тот ластится к ней, пощипывает ещё и ухо. Наклоняет голову, сдаваясь. Мысль все же сдернуть повязки отдает слишком глупой драмой. Леви прикрывает веками то, что видит сейчас, пока холод не отступил. Обращается к силе, к своей клятве, которая все равно не спасла Эрвина от проклятия. Сердце тянет вниз, камень над могилой — к камню в груди. Он знает, на что подписывался. Вот в чем была твоя месть, Зик. И в итоге открывает глаза. Рука золотится: целая, знакомая по ощущениям, большой палец ощупывает мозоли. Пальцы, которые он чувствует, как раньше. Холод, который оборачивается знакомым теплом. Очертания стрижки, которая сдержанно золотилась, когда его сюзерен снимал шлем. Сейчас Эрвин словно весь из янтарного стекла — сгибает своими, знающими все его мысли, пальцы в щепоть, разгибает, следует за каждым движением. Весь — но Леви видит лишь часть. Вся его сила не может удержать Эрвина даже в виде духа под Луной, как не могли бы они вечно пребывать в Путях. Весь — но Леви не вправе обернуться, отступить на шаг, проронить хоть слово. Лишь понимает: ему сложно не поддаваться искушению. Не слушать клятву Зика, что обратившись к своей силе и коснувшись кровью и сердцем имени на надгробии, он бы увидел его дух. Последний вассал с его силой, сделавший такое в королевской усыпальнице, был найден мертвым с утра. Леви внимает всем касаниям, каждому мигу, ловит взгляд Эрвина, его короткий поцелуй у выступающего позвонка на шее — так он целовал на прощание — и понимает лишь после этого. Он ушёл. Эрвин уже попрощался. Специально для него пришёл утешать так, чтобы он это почувствовал. Леви часто дышит, не зная, зачем снова сжимает край повязки. Утром он хочет лишь одного: уйти не оборачиваясь. Не так больно и жалко. Запереть часовню и выдавать ключи лишь по необходимости, а на другом краю сада — найти клочок земли для новой, где не будут хоронить никого, кто были иссушены проклятиями. Но в итоге обессиленно смотрит на надпись. Капелька крови уже темнеет на краю литеры «Э.». Леви вспоминает эту ночь, и понимает, почему эту каплю видно так плохо. Разбавленная его слезинкой, она засыхает пятном в выдолбленной букве. Его слезинкой. Зик, конечно же, молчал бы до последнего. Леви понимает, почему все случилось только вчера: слез он почти не помнил, горе лишь твердело внутри, а когда пришла душевная боль — всё, что ещё оставалось в нём способным к слезам, потонуло в яростной, смолистой мести. Месть состоялась. Эрвина нет. От него прежнего осталось ещё меньше. Потому вполне возможно, что ему этого не повторить: он уже не заплачет. Даже из-за Эрвина. Разве что когда-то признается Ханджи в ритуале — чтобы без слёз никто себя не добили, купившись на посулы. Это понимание ставит в жизни Леви хоть что-то на своё место. На следующий день он отправляет весточку Ханджи. В письме он скупо сообщает, что всё же берёт под свою опеку Габи и Фалько.