Цикл "Универсальное чудовище" // Universally Monstrous

− Шерлок.       Голос знакомый и в то же время чужой.       Ужасный тем, что вселяет надежду, желание и непреодолимую потребность произнести те три заветных слова, которые она от него услышала лишь при чудовищнейших обстоятельствах.       Ужасный тем, что наполняет его душу жутью и леденящим страхом.       Это голос Молли.       Его Молли.       Женщины, которую он любил, наверное, с первой встречи, сколь бы ни отрицал этого.       Женщины, которую он похоронил шесть дней назад. − Шерлок, любовь моя, − зовет она, стоя на жухлой траве под его окном.       Она умерла в его объятиях. Медленно. Мучительно. Она истекла кровью, искалеченная и изуродованная безумцем, жаждущим мести за убитого хозяина. Мориарти сумел отомстить даже из могилы.       Псих кусал её снова и снова, едва не разорвав ей горло в своей неистовой жажде крови. Её лицо и некогда безукоризненно чистый лабораторный халат, который она носила во время ночных смен в Бартсе, были залиты кровью, когда он подошел к ней, наклонился, поднял и прижал к груди.       Ему никогда не забыть тот леденящий страх, сжавший сердце, когда он солгал и сказал, что с ней все будет хорошо. Она выживет, и они всегда будут вместе.       После Шерринфорда у них было всего девять месяцев, великолепных месяцев. Они ссорились, мирились, целовались и ложились спать сердитыми, но все равно продолжали обнимать друг друга. Девять коротких месяцев, когда у его ног был весь мир. Единственное, что мешало их времяпрепровождению – его страх перед этими тремя глупыми словами. Он чувствовал это, чувствовал, что она – его все, но не мог ничего сказать, ощущая на языке горечь. Гнильцу. Каждый миг он пытался дать ей все, проявляя чувства во всем, что делал для неё и с ней, надеясь, что этого будет достаточно.       Она вцепилась в его рубашку, слишком слабо, чтобы притянуть его к себе, но он все равно наклонился. Она не могла говорить, но он почувствовал её губы на своей шее и инстинктивно понял, что она пытается сказать. − Я люблю тебя.       Его дыхание замерло не более, чем на миг, затем он шепнул ей в щеку, не обращая внимания на металлический запах крови: − Я люблю тебя. Люблю. Я-люблю-тебя-люблю…       И тут же понял, что она ушла. Он никогда не узнает, услышала ли она перед смертью его признание. Сердце разрывалось при мысли, что он все же опоздал.       Джон в конце концов оттащил его и сказал, что убийцу застрелили при попытке бегства из больницы. Смертью убийцы её не вернуть, но это было лучше, чем ничего.       Джон все понимал. Он отмахивался от жаждущих выразить сочувствие, шипел, что еще слишком рано, проваливайте, за Шерлоком возвращайтесь через несколько дней.       Тело безумца исчезло из морга, и Шерлоку было наплевать, забрал ли его кто-то из людей Мориарти и с какой целью. Он онемел, умер под тяжестью своего горя. Лестрейд заверил, что дело ведут лучшие офицеры, и понимающе кивнул, когда Шерлок молча отвернулся и уставился в окно.       Похоронами занялся Джон. У Молли не было семьи, относительно своего захоронения планов она тоже не строила.       Шерлок мог предложить ей только одно: он знал, что Молли любила маленькую деревушку, где жили его родители. Он дважды брал её с собой в их коттедж, и она была счастлива каждый миг. Однажды даже сказала, что было бы здорово на пенсии уединиться в маленьком загородном домике. Мама с папой обожали её, делая очевидные намеки на невестку и внуков, отчего Шерлок чувствовал себя невероятно неловко.       Казалось логичным похоронить её рядом с участками, отведенными для его семьи на местном кладбище. Её друзья приехали попрощаться, и – невероятно! – Шерлоку удалось никого из них не обидеть.       После похорон Молли Джон и Рози остались с ним в родительском коттедже на несколько дней. Но работа не ждала, и Джону пришлось вернуться домой. Шерлок заверил друга, что скоро поедет следом, просто ему нужно время, чтобы восстановить хоть какое-то подобие контроля, и лучше сделать это вдали от соблазнов Лондона.       И вот теперь он смотрит в окно на Молли. Его Молли – в красивом сарафанчике и вишневом кардигане, в которых её похоронили – звала его. − Шерлок, мне так холодно. Впусти меня.       Как можно тише он бегом спускается по лестнице. Потом он разбудит родителей, позвонит Джону и остальным и расскажет, что Молли жива и здорова. А пока она принадлежит ему.       Она ждет его за кругом света, льющегося из открытой входной двери. Он бросается в её распахнутые объятия.       Молли бледна, её кожа в лунном свете кажется почти прозрачной. Её волосы ниспадают на плечи. Никогда она не была столь прекрасна. − Боже. Я думал, что никогда тебя больше не увижу, − он притягивает её к себе и жадно целует. Её губы холодны, но согреваются от жара его страсти. – Я люблю тебя, Молли. Я тебе никогда этого не говорил, но это так. Пожалуйста, прости за то, что я так долго тянул. Слишком долго. − Тш-ш, − она прижимает палец к его губам. – Теперь мы вместе, можем быть вместе всегда, если захочешь.       Он нежно целует её палец и кивает. − Не оставляй меня больше.       Молли улыбается, и в этой улыбке – все, что он думал, он потерял. − Никогда, любовь моя.       Она наклоняется, мягко целует его в шею, и тут он чувствует, как её зубы пронзают кожу. Шерлок крепче обнимает её, держит, пока зрение не начинает туманиться, а колени – подгибаться. Удивительно сильные руки медленно опускают его на пол. Он видит её окровавленные губы. Она подносит запястье ко рту и зубами вскрывает вену. – Выпей, Шерлок. Ради меня.       Когда она прижимает к его губам кровоточащую кисть, он шепчет те самые три слова, которые теперь даются так легко: − Я люблю тебя.