Белые крылья Чёрного ворона

❝ В конце концов, мы можем вынести гораздо больше, чем мы думаем. ❞ Фрида Кало

Малфой-мэнор, зал собраний. Февраль 1998. Хрустальные люстры, некогда сиявшие тысячами огней, теперь были затемнены магией, отбрасывая на присутствующих лишь тусклый, болезненный свет. Они напоминали затянутое паутиной небо — прекрасное и мёртвое одновременно. Длинный стол из тёмного дуба, за которым когда-то собирались сливки чистокровного общества на изысканные обеды и светские рауты, теперь служил алтарем для тех, кто присягнул Тёмному Лорду. Поверхность стола была исцарапана — кто-то в порыве ярости провёл по ней кинжалом, оставив глубокий, неровный шрам, пересекающий герб Малфоев, вырезанный в центре. Воздух был тяжёлым от дыма камина, запаха дорогих духов, которыми всё ещё душились собравшиеся, пытаясь сохранить видимость былого величия, и чего-то ещё — липкого, холодного страха, который въелся в эти стены так же прочно, как и магические защиты. Казалось, даже камень здесь дышал иначе — прерывисто, испуганно, как человек, затаившийся в тени. Эвелина сидела в самом дальнем углу, почти сливаясь с тёмной тканью стен, накрытая густой тенью от тяжёлой портьеры. Стул, на котором она сидела, был неудобным, с высокой спинкой, и ей приходилось держать спину прямой, чтобы не выдать напряжения. Её присутствие здесь было формальностью — данью крови Лестрейнджей, которую требовал Тёмный Лорд. Ей было всего восемнадцать, слишком молода, чтобы участвовать в серьёзных обсуждениях, но слишком ценна, чтобы оставаться в стороне. Наследница древнего рода, дочь Беллатрисы Лестрейндж, чья преданность Тёмному Лорду была столь же известна, сколь и пугающа — её место было здесь, молчаливым напоминанием о лояльности семьи. И о том, что у каждого Пожирателя есть то, что можно отнять. Мать сидела по правую руку от кресла, которое обычно занимал Волан-де-Морт. Это кресло было выше остальных, с резной спинкой, увенчанной черепом, и даже пустым оно внушало трепет. Сегодня Тёмный Лорд не присутствовал, и собрание вёл Люциус Малфой, вернувший себе часть былого влияния после побега из Азкабана. Он сидел во главе стола, его светлые волосы, обычно безупречно уложенные, сегодня были чуть более небрежны, чем обычно, но это был единственный признак усталости, который он себе позволял. Его лицо было бесстрастным, вырезанным изо льда, в глазах, когда они скользили по собравшимся, читалась холодная, выверенная жестокость человека, который научился выживать любой ценой. — Наши источники в Министерстве подтверждают, — говорил Люциус, разворачивая длинный свиток пергамента, испещрённый мелким, убористым почерком, — Орден Феникса готовит крупную операцию. Место и время пока неизвестны, но мы должны быть готовы к любому развитию событий. Он говорил ровно, без эмоций, как зачитывал приговор. Рядом с ним, чуть позади, стоял Драко. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени, но он держался прямо, не позволяя себе ни единого движения, которое могло бы выдать его состояние. Эвелина заметила, как его пальцы сжались в кулаки, когда отец упомянул Орден, но больше ничего. Эвелина слушала вполуха, её взгляд скользил по лицам собравшихся, стараясь не задерживаться ни на ком слишком долго, чтобы не привлекать внимания. Яксли, с его вечно прищуренными глазами, похожими на змеиные, сидел, откинувшись на спинку стула, и выглядел так, будто собрание было для него лишь досадной помехой. Эйвери, напротив, нервничал — его пальцы теребили край мантии, на лбу выступила испарина, и он то и дело бросал быстрые взгляды на дверь, словно ожидая, что оттуда вот-вот войдёт сама смерть. Её дядя, Рабастан Лестрейндж, стоял у стены, прислонившись плечом к каменной кладке, с видом человека, которому всё это уже давно наскучило. Его лицо, такое похожее на лицо отца Эвелины, которого она почти не помнила, было расслабленным, почти скучающим, но в глазах, тёмных и глубоких, таилась та же жестокость, что и у Беллатрисы. Он не смотрел на неё, и она была за это благодарна. И Теодор. Он сидел через несколько кресел от неё, рядом с отцом. Нотт-старший был одним из немногих, кто сохранил полную невозмутимость в этом зале — его лицо напоминало маску, за которой невозможно было разглядеть ничего, кроме расчёта. Теодор, сидевший справа от него, казался бледной тенью отца. Его лицо было непроницаемо, та же маска, которую он научился носить так же хорошо, как и она. Но в последнее время эта маска стала... другой. Раньше, когда их взгляды встречались на таких собраниях, в его глазах вспыхивало что-то тёплое, живое, принадлежащее только им двоим. Быстрая, едва заметная искра, которую никто, кроме неё, не мог бы уловить. Он улыбался ей краем губ, когда никто не смотрел, и в его взгляде было обещание: «Мы выберемся. Мы справимся. Я рядом». Теперь же, когда она ловила его взгляд, он отводил глаза. Быстро. Резко. Словно боялся, что кто-то заметит. Словно она была опасностью, от которой нужно держаться подальше. Это началось недавно. Внезапно. Без объяснений. Сначала она думала, что ей показалось. Что он просто устал, что у него много дел, что его отец требует слишком многого. Она искала оправдания, выстраивала их в голове, как карточный домик, надеясь, что он не рухнет. Но он перестал искать её в коридорах Мэнора, когда у них выдавалась свободная минута. Перестал оставлять записки в тайнике за третьей статуей в восточном крыле. Потом перестал приходить на их тайные встречи в заброшенной оранжерее, где они прятались от всего мира, где он держал её за руку и обещал, что всё будет хорошо. А потом... потом он просто перестал на неё смотреть. Словно её не существовало. — Лестрейндж, — голос Люциуса вырвал её из раздумий. Он смотрел на неё с лёгким, едва заметным раздражением, — Твой дядя утверждает, что ты можешь быть полезна в сборе информации среди студентов. Что скажешь? На неё смотрели все. Она чувствовала тяжесть взглядов, давящую на плечи. Мать повернула голову, и её глаза — такие же, как у Эвелины, но пустые, выжженные ненавистью и безумием — сверкнули холодным одобрением. Дядя наблюдал с ленивым любопытством, словно ему было интересно, как его племянница будет выпутываться из этой ситуации. Торквил Нотт смотрел с вежливым, ледяным безразличием. А Теодор... Теодор смотрел в стол. Его пальцы лежали на гладкой поверхности неподвижно, но она заметила, как побелели костяшки. — Я сделаю всё, что потребуется, — ответила она ровным голосом, который выучила, подражая матери. Голос, лишённый эмоций, голос, который не выдаст страха, неуверенности, боли. Голос, за которым можно спрятаться. Люциус кивнул и снова обратился к свитку. Разговор перешёл к деталям, названиям, которые Эвелина старалась не запоминать слишком хорошо, чтобы не хранить в голове то, что могло её убить. Она снова стала тенью, наблюдающей из угла, и позволила себе украдкой взглянуть на Теодора. Он поднял голову. На секунду — всего на секунду их взгляды встретились. Она увидела в его глазах то, что заставило её сердце сжаться: не холод, не равнодушие. Боль. Такую острую, такую глубокую, что у неё самой перехватило дыхание. Но он быстро взял себя в руки — или маска снова встала на место, — и его лицо стало каменным, непроницаемым. Она хотела крикнуть ему: «Я здесь! Я вижу! Я всё ещё здесь, и я никуда не ушла!». Но она молчала. Потому что здесь, в этом зале, под взглядами Пожирателей, любое слово могло стать смертным приговором. Когда собрание закончилось, и присутствующие начали расходиться — кто-то торопливо, стараясь побыстрее покинуть гнетущие стены, кто-то медленно, перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. Эвелина задержалась. Она сделала вид, что поправляет мантию, задержалась у стены, хотя её взгляд был прикован к двери. Она знала его привычки. Он обычно выходил последним, стараясь не попадаться на глаза отцу, не вступать в лишние разговоры, не привлекать внимания. Он научился быть незаметным так же хорошо, как и она. Теодор задержался у двери, перекидываясь несколькими словами с Яксли. О чём они говорили, она не слышала, но видела, как его лицо оставалось бесстрастным, как он кивал в нужные моменты, как его пальцы, висящие вдоль тела, чуть заметно сжимались в кулаки. Когда Яксли наконец ушёл, Теодор повернулся — и увидел её. Она стояла под аркой, в полосе света, падающего из высокого окна. Лунный свет, пробивающийся сквозь магические затемнения, делал её волосы почти чёрными, а кожу — неестественно бледной. Она не двигалась, только смотрела на него, и в её взгляде было всё: недоумение, боль, надежда, отчаяние. Он замер. На его лице промелькнуло что-то — слишком быстро, чтобы она успела разобрать. Но она видела, как дрогнули его губы, как на секунду в глазах вспыхнуло что-то живое, а потом погасло, затянутое пеплом. — Тео, — сказала она тихо. Голос её был хриплым. Она не говорила с ним почти месяц, не произносила его имени вслух, и сейчас оно вырвалось само собой, как последний крик утопающего. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, приближаясь к нему, — Что происходит? Ты избегаешь меня уже очень долго. Я не понимаю. Я... я думала, может, у тебя дела, но... — Ничего не происходит, — перебил он, и его голос был ровным, почти равнодушным, как у незнакомца. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то поверх её плеча, на пустой зал, — У меня много дел. — У тебя всегда были дела, — она сделала ещё шаг, сокращая расстояние между ними. Теперь их разделяло всего несколько футов. Она протянула руку, почти коснулась его рукава, но он отступил. Едва заметно, но она почувствовала это как пощёчину, — Но ты всегда находил время. Ты всегда... ты всегда был рядом. — Может, мне просто не на что смотреть, — сказал он, и слова упали между ними, как ледяные осколки. Она остановилась. Воздух, казалось, застыл в лёгких. Она смотрела на него, не веря, что он мог это сказать. Но его лицо было непроницаемым, и только в уголках глаз, в едва заметном напряжении, она могла бы разглядеть боль, если бы не была так ослеплена собственным страхом. — Что я сделала? — спросила она, и в её голосе впервые прорвалась дрожь. Она ненавидела эту дрожь, ненавидела свою слабость, но не могла её остановить, — Скажи мне. Если я что-то не так... — Ты ничего не сделала, — он перебил её в очередной раз, и в его голосе вдруг прорезалась резкость, которой она раньше у него не слышала. Это был не гнев, это было что-то другое, похожее на отчаянную попытку сдержать то, что рвалось наружу, — Дело не в тебе. — Тогда в ком? В чём? — она шагнула к нему снова, и на этот раз он не отступил, но его тело напряглось так, словно каждое её движение причиняло ему боль, — Тео, пожалуйста. Если ты в опасности, если тебе нужна помощь, скажи мне. Мы можем... — Мы ничего не можем, — его голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. Он наконец посмотрел на неё — прямо, в упор, и в его глазах она увидела то, что заставило её сердце остановиться. Это была не злость. Это было что-то гораздо более страшное. Это было прощание, — Ты должна... ты должна просто забыть обо мне, Эвелина. Всё, что было... это было ошибкой. Ошибкой, которая может стоить нам слишком дорого. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Никогда прежде, он не называла её полным именем. Ошибкой. Он назвал их любовь ошибкой. — Ты не можешь так говорить, — прошептала она, едва сдерживая слезы, — Ты не можешь просто взять и... — Могу, — он сделал шаг назад, отделяя себя от неё окончательно, — И я это делаю. Просто оставь меня в покое. Теодор развернулся и вышел, не оглядываясь. Его шаги эхом разносились по пустому залу, каждый удар отдавался в её груди. Она стояла посреди этого огромного, холодного пространства, под потускневшими люстрами, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Не с громким треском, а тихо, почти беззвучно, как лопается струна, натянутая до предела. Она простояла так несколько минут, не в силах пошевелиться, глядя на дверь, за которой он исчез. Потом медленно, словно ей было тяжело нести собственное тело, она вышла в коридор и побрела в свою комнату, не видя ничего вокруг. Три дня спустя. Комната Эвелины. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела на заснеженный сад. Зима в этом году была суровой, и снег не таял неделями, покрывая землю толстым, ослепительно белым слоем. Он казался чистым, нетронутым, и Эвелина завидовала ему. Снег не знал, что такое ненависть матери, предательство любимого человека. На коленях у неё лежало письмо — последнее, что она написала ему. Она перечитывала его в сотый раз, хотя знала наизусть каждое слово, каждый завиток букв, каждую каплю чернил, упавшую на пергамент, когда её рука дрожала. «Я не понимаю, что происходит. Я прокручиваю в голове каждый наш разговор за последние месяцы, и я не могу найти ничего, что объяснило бы твоё молчание. Если я сделала что-то не так — скажи. Если ты в опасности — позволь мне помочь. Я не боюсь. Ты знаешь, я не боюсь. Но, если ты просто... если ты просто разлюбил — скажи и это. Только не молчи. Пожалуйста, не молчи. Это молчание хуже любого заклинания. Оно разрывает меня на части, и я не знаю, как собрать себя обратно. Я не вынесу твоего молчания.» Он не ответил. Как и на три предыдущих. Она знала, что он получал их — сова возвращалась каждый раз без пергамента, и это было единственным доказательством того, что он всё ещё существует, что он не исчез, не растворился в воздухе, не превратился в одного из тех молчаливых призраков, что бродили по коридорам Мэнора. В дверь постучали — три коротких, вежливых удара. Эвелина не ответила, надеясь, что гость уйдёт, но дверь всё равно открылась. На пороге стояла Нарцисса Малфой. Она была одета в простое тёмно-серое платье, без обычных драгоценностей и сложных причёсок. Её светлые волосы были собраны в низкий пучок, лицо бледное, уставшее. Но в глазах, когда она смотрела на Эвелину, читалось что-то, что можно было принять за сочувствие — если бы Эвелина ещё верила в сочувствие. — Ты пропустила ужин, — сказала Нарцисса, закрывая за собой дверь. Её голос был спокойным, без осуждения, скорее констатация факта, — Я велела домовику принести тебе еду, но он сказал, что ты не открываешь дверь уже второй день. — Не была голодна, — ответила Эвелина, не оборачиваясь. Её голос звучал глухо, безжизненно. Нарцисса не ушла. Она стояла у двери несколько секунд, глядя на девушку, свернувшуюся на подоконнике, на её бледное лицо, на письмо в её руках. Потом медленно подошла и села на край подоконника, аккуратно расправив юбку. — Можно? — спросила она, кивнув на письмо. Эвелина вздрогнула, словно её выдернули из глубокого сна. Она посмотрела на пергамент в своих руках, потом на Нарциссу, и медленно, словно нехотя, положила его на колени, прикрывая ладонью. — Это личное, — сказала она тихо. Нарцисса кивнула. Она не настаивала, просто сидела рядом, глядя в окно на заснеженный сад. — Ты знаешь, я когда-то была такой же, как ты. Сидела у окна и ждала. Писала письма, которые не отправляла. Или отправляла, но ответа не получала. Эвелина повернула голову, впервые за этот разговор посмотрев на Нарциссу по-настоящему. Во взгляде не было обычной холодной отстранённости — только усталая, выстраданная мудрость человека, который слишком много потерял, чтобы притворяться. — Мой отец, был очень строг. Особенно когда дело касалось моих отношений. Он считал, что я должна выйти замуж только за того, кто принесёт пользу роду Блэков. А я... я влюбилась в человека, который не подходил под его стандарты. — Что случилось? — спросила Эвелина, невольно втягиваясь в рассказ. — Он запретил нам видеться, — просто сказала Нарцисса. — Пригрозил, что если я ослушаюсь, он позаботится о том, чтобы мой избранник исчез. Навсегда. И я... я подчинилась. Не потому, что была слабой, а потому, что боялась за него. Я знала своего отца. Он был жесток, когда речь шла о его планах. — И вы никогда больше не виделись? — Виделись, — Нарцисса вздохнула. — Годы спустя, на одном из приёмов. Он был женат, у него были дети. Мы посмотрели друг на друга и... ничего не сказали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что всё уже было сказано. Его молчание тогда было таким же громким, как и моё. Она повернулась к Эвелине, и в её глазах вдруг появилась острота, которой не было раньше. — Знаешь, что я поняла спустя много лет? Что иногда люди боятся, что их любовь станет для другого смертельным приговором. Боятся, что их слабость будет использована против них. Боятся, что один неверный шаг — и тот, кто им дороже всего, перестанет существовать. Эвелина сжала письмо в руках так сильно, что пергамент затрещал. — Иногда, — тихо сказала Нарцисса, поднимаясь с подоконника, — самая большая любовь — это умение отпустить. Умение сделать больно сейчас, чтобы спасти потом. Это не делает боль меньше, я знаю. Но это делает её... осмысленной. Она направилась к двери, но на пороге обернулась. — Ты не обязана понимать, Эвелина. Но ты должна знать: иногда молчание говорит громче любых слов. А люди, которые кажутся нам предателями, на самом деле просто... слишком сильно нас любят. Слишком сильно, чтобы позволить себе быть рядом. Дверь закрылась, оставив Эвелину наедине с письмом, которое так и не было отправлено, и словами, которые она не знала, как принять. Она просто молчала. Молчала и пыталась впитать всё, что сказала ей тётя. Она поняла — он не разлюбил. Он защищал её. Ценой собственного счастья, собственного рассудка, собственной души. Но знание это не облегчало боль. Оно лишь делало её более острой, более глубокой. Они оба — заложники этой войны, этой проклятой крови, которая текла в их жилах и которую они никогда не смогут смыть. В ту ночь она сожгла все письма, которые не отправила. И дала себе слово, что больше никогда не напишет ему ни строчки. Не потому, что не хотела. А потому, что слишком сильно любила. Эви пыталась найти оправдание. Но даже так, она никогда не поймёт его. Он мог спасти её, найдя другой способ. Его слова оставили большую рану, такую, с которой жить не получится. В тот день — она умерла.

***

Эвелина ненавидела сад. Не потому, что он был некрасивым — наоборот, весенний воздух пах свежей травой и распускающимися почками, и если бы не война, это место могло бы стать её любимым. Но сад Малфой-мэнора был слишком открытым, слишком просматриваемым. Здесь нельзя было спрятаться. Здесь нельзя было расслабиться. Но сегодня ей нужно было подышать. Разговор с матерью за завтраком оставил липкий след на коже — Беллатриса смотрела на неё так, будто прикидывала, сколько заклинаний понадобится, чтобы сломать её окончательно. Эвелина выскользнула из дома через боковую дверь, надеясь, что холодный воздух прочистит голову. Она не рассчитывала никого встретить. Сад спускался к озеру террасами, и на нижней, самой дальней от дома, стояла каменная беседка. Летом там было прохладно, зимой — промозгло и пусто. Но сегодня в беседке кто-то был. Эвелина остановилась за углом живой изгороди, невидимая, но достаточно близко, чтобы слышать. Голосов было двое. Первый она узнала сразу — Люциус Малфой, гладко, вкрадчиво, с той ледяной вежливостью, от которой мурашки шли по коже. Второй был незнакомым. Низкий, грубый, с акцентом, которого она не могла определить. — …точно? Завтра? Она замерла. — Тёмный Лорд лично подтвердил, Переулок Косой. Утром. Удар будет быстрым. Эвелина прижалась к стволу старого дуба, стараясь дышать как можно тише. Сердце колотилось где-то в горле. Она не должна была это слышать. Если её поймают… — Цель? — спросил Люциус. — Максимальный урон по гражданским. Тёмный Лорд хочет, чтобы они почувствовали, чтобы каждый маг, покупающий палочку или зелье, знал — его жизнь в любой момент может оборваться. — Когда начало? — В восемь утра. Группы уже на местах. Мы ударим с двух сторон — от Гринготтса и от «Горбин и Бэрк». Никто не уйдёт. Эвелина зажала рот рукой. Она знала, что должна что-то сделать. Должна предупредить. — А как же наши люди в Лондоне? — спросил Люциус. — Те, кто не в курсе? — Им сказано не выходить из домов. Остальные — в деле. Тёмный Лорд ждёт крови. Голоса начали удаляться. Эвелина слышала хруст гравия под ногами, а потом — звук открывающейся двери. Тишина. Она стояла, не в силах пошевелиться. Холод пробирал до костей, но она не чувствовала его. В голове пульсировала одна мысль: донести. Она не знала, как передать информацию. Но знала одно: если она ничего не сделает, погибнут люди. Много людей. В том числе те, кто, возможно, мог бы помочь ей самой. — Эви.., — голос раздался за спиной. Мышцы напряглись, в голове проносились мысли о её собственной расправе. Но наваждение отпало, когда перед собой она увидела Драко. Всё ещё сидя на корточках, она тяжело выдохнула, — Напугал меня... — Извини...— он протянул ей руку, чтобы помочь ей встать, — Что ты здесь делаешь? Она вложила свою ладонь в его и аккуратно поднялась, — Вышла продышаться, — Эвелина нервно заозиралась по сторонам, словно ища опасность, поджидающую рядом, — Давай отойдём. Драко не стал задавать лишних вопросов. Он кивнул и последовал за ней вглубь сада, за старую беседку, где голые ветви плюща свисали до самой земли, создавая подобие укрытия. Эвелина знала, что Драко Малфою можно доверять, он был единственным, кто сейчас мог понять и услышать её. Она понимала, что он поможет ей. — Есть информация, — начала она, когда они отошли на достаточное расстояние от Мэнора. Голос её был тихий. — Понял, — Драко быстро осмотрелся вокруг, — Не говори сейчас. Напишешь письмо, я передам его Снейпу. Эвелина растерянно кивнула. Её сердце, казалось, стучало по всему телу, вызывая мелкую дрожь в конечностях. — Эй, — Малфой крепко взял сестру за плечи, его голос был удивительно спокоен — Все в порядке. Ты большая молодец. Эвелина посмотрела на него. Его серые глаза казались почти чёрными, но в них не было ни капли того холода, который она привыкла видеть в глазах других обитателей Мэнора. Только усталая решимость. И ещё что-то, похожее на братскую защиту. — Ты сделала достаточно, остальное от тебя не зависит — он мягко притянул её к себе, укутывая в самых мягких объятиях, — Напиши ночью, оставь за статуей. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.... Эвелина кивнула, хотя не верила. — Идём, — сказал Драко, кивнув в сторону дома. Они вернулись в Мэнор тем же путём, которым Эвелина вышла — через боковую дверь, которую никто не запирал, потому что никто не верил, что кто-то из обитателей может бежать. Или потому что бежать было некуда. В своей комнате Эвелина достала из потайного кармана чемодана маленький лист пергамента и огрызок карандаша. Пальцы дрожали, когда она выводила слова — короткие, сухие, без имён и подписей. «Завтра. Восемь утра. Косой переулок. Две группы: от Гринготтса и от "Горбин и Бэрк". Будут бить по гражданским. Предупредите. Спасите, кого сможете». Она свернула пергамент в тонкую трубочку, запечатала воском — не фамильной печатью Лестрейнджей, конечно, простым, безымянным, и спрятала за статуей в Восточном крыле. Штаб Ордена Феникса. Ночь перед нападением. В гостиной было тихо. Слишком тихо для дома, который когда-то был полон жизни и споров. Кингсли Бруствер вошёл последним, плотно закрыв за собой дверь. В руке он держал небольшой пергамент, свёрнутый в тонкую трубочку. — Есть новости, — сказал он, обводя взглядом присутствующих. Римус Люпин стоял у камина, прислонившись плечом к каминной полке. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — полнолуние прошло всего несколько дней назад, и он ещё не восстановился. Тонкс сидела в кресле, нервно перебирая палочку, её волосы сегодня были тускло-серыми — цветом усталости. Молли и Артур Уизли расположились на диване, держась за руки. — От кого?, — спросил Римус. Кингсли помолчал. — От Снейпа. В комнате стало ещё тише. Молли невольно вздрогнула. Артур нахмурился. Тонкс перестала вертеть палочку. — Северус Снейп? — переспросил Римус, и в его голосе прозвучало недоверие, — Тот самый Снейп, который... — Который работает на Орден уже больше года, — перебил Кингсли. — Дамблдор доверял ему. Я тоже доверяю. Этого достаточно. Римус сжал челюсть. Дамблдор — мёртв. А Снейп, предатель в глазах почти всех, продолжал работать в тени, рискуя жизнью каждый день. — Что в письме? — спросил Артур. — Завтра. Восемь утра. Косой переулок, — Кингсли развернул пергамент, — Две группы: от Гринготтса и до «Горбин и Бэрк». Цель — гражданские. Максимальный урон. Молли прижала руку ко рту. — Откуда он знает? — спросила Тонкс. — Он внутри, — коротко ответил Кингсли, — У него есть доступ к информации. Он не стал бы рисковать и передавать ложь. — А если это ловушка? — Римус подался вперёд, — Если Пожиратели хотят выманить нас? — Тогда мы будем готовы, — твёрдо сказал Кингсли, — Но если это правда, а я верю, что правда — завтра погибнут десятки людей. Может быть, сотни. Косой переулок всегда полон по утрам. Мы не можем остаться в стороне. — Сириус бы... — начала Молли и замолчала. Все знали, что она хотела сказать. Сириус бы не поверил Снейпу. Сириус бы назвал это ловушкой. Но Сириуса больше не было. — Сириуса нет, — тихо сказал Ремус, — И Дамблдора нет. Решение остаётся за нами. Он повернулся к Кингсли. — Я пойду. — Я тоже, — Тонкс поднялась, — Сменю облик. Меня не узнают. — Мы с Артуром... — начала Молли. — Вы остаётесь здесь, — Кингсли посмотрел на Молли и Артура. — Нужно, чтобы кто-то был на связи. Если что-то пойдёт не так — вызовете подкрепление. Молли хотела возразить, но Артур сжал её руку, и она замолчала. — Тогда так, — Кингсли подошёл к столу, на котором лежала карта Лондона, — Завтра утром мы рассредоточимся по Косому переулку. Римус, ты будешь у Гринготтса. Тонкс — у «Горбин и Бэрк». Ещё несколько наших оттуда, по всему периметру. Я — в центре. Никакой магии до сигнала. Ведите себя как обычные покупатели. Римус кивнул, хотя понимал, что «обычный покупатель» из него получится так себе. Измождённый, с шрамами на лице — он слишком заметен. Но выбора не было. Каждый был на счету. — А если нападение начнётся? — спросил он. — Тогда действуем по обстановке. Защищаем гражданских. Держим линию, пока не подойдёт подкрепление. — Кингсли поднял взгляд, — И ещё. Мы никому не говорим, откуда узнали. Если спросят — источник неизвестен. Снейп рискует жизнью. Мы обязаны сохранить его в тайне. Все кивнули. — Тогда расходитесь, — Кингсли сложил карту, — Завтра будет долгий день. Комната опустела. Остались только Кингсли и тихо тлеющие угли в камине. Он достал письмо, перечитал торопливые, нервные строчки в последний раз. "Спасите, кого можете" Снейп писал неаккуратно — спешил. Или боялся. Почерк не был похож на его. Кингсли не знал, что творится внутри Пожирателей. Но одно знал точно: если Снейп решил рискнуть, значит, информация стоила того. Он бросил письмо в камин. Пламя мгновенно пожрало бумагу, оставив только пепел. Малфой-Мэнор. Следующий день. Вечер. Новость о неудавшейся миссии заполонила всю обитель Пожирателей. Несколько мантий сновали по коридорам, раздражённо высказывая недовольства. Вот-вот должен был прибыть Тёмный Лорд, и, возможно, чья то жизнь была под угрозой. Воздух в подвале был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом крови, горелой плоти и страха. Сырые каменные стены покрылись испариной, будто сам дом потел от ужаса происходящего. Единственный источник света — пылающие факелы на стенах — отбрасывал пляшущие тени, которые делали и без того жуткую комнату похожей на преддверие ада. Эвелина стояла на коленях в центре комнаты. Её руки были связаны за спиной грубой верёвкой, которая впивалась в запястья, оставляя кровавые полосы. Мантия изорвана, волосы растрепаны, на лице — свежие ссадины и засохшая кровь в уголке губ. Она сбилась со счёта. Потеряла время. Ей казалось, что она здесь уже целую вечность. Очередное наказание. За предательство, которого никто не мог доказать. За успех, которого она ждала больше всего — провал Пожирателей, означавший, что Орден получил её письмо вовремя. Её истошные крики эхом раздавались по коридорам Мэнора. Каждый вопль доносился до самых укромных уголков. Каждая пылинка дрожала в страхе от всего того ужаса, что происходил в доме Малфоев. Но никто не приходил. Никто не вмешивался. Здесь, в этом подвале, Беллатриса была полновластной хозяйкой. — Я жду, — голос матери разнёсся по комнате, сладкий и ядовитый, как змеиный яд. Она медленно обходила дочь по кругу, её чёрные мантии волочились по грязному полу, палочка была направлена прямо в спину Эвелины, — Кто слил информацию Ордену? Как они узнали про Косой переулок? — Я... не знаю, — выдавила Эвелина сквозь пересохшие губы. Голос звучал чуждо, хрипло, будто принадлежал не ей. — Не знаешь, значит? — Беллатриса остановилась, наклонилась прямо к уху дочери, и её дыхание обожгло щёку, — А я знаю, что знаешь. Ты пахнешь ложью. Всегда пахла. Эвелина молчала. Молчание было её лучшим другом. Единственным оружием, которое у неё осталось. Беллатриса выпрямилась, сделала шаг назад и взмахнула палочкой. — Круцио. Боль пришла не сразу. Сначала — напряжение, будто воздух вокруг сгустился, стал плотным, вязким. А потом мир взорвался красным. Каждая клетка тела горела. Кости, казалось, плавились изнутри. Мышцы сводило судорогой, Эвелина не могла контролировать собственное тело — оно извивалось, билось в конвульсиях, как будто пыталось вырваться из собственной плоти. Крик вырвался сам собой — нечеловеческий, сдавленный, полный агонии. Она не знала, сколько это длилось. Секунду. Минуту. Час. Когда заклинание отпустило, она рухнула на холодный каменный пол, тяжело дыша, содрогаясь всем телом. В глазах застыли слёзы, губы пересохли, дрожь в плечах не унималась. — Отвечай, мерзавка! — Беллатриса приблизилась, нависая над ней. Её лицо, искажённое яростью и наслаждением, было совсем близко. Резкий удар ладонью по щеке — и голова Эвелины мотнулась в сторону, красный след расцвёл на бледной коже, — Как Орден узнал о Переулке? Перебил половину наших, а?! Ещё один удар. Ещё. Эвелина чувствовала вкус крови на губах. Но не заговорила. Она научилась этому недавно — закрывать свой разум. Не от легилимента, нет, до такого мастерства ей было далеко. Но от поверхностного сканирования — да. Достаточно, чтобы мать не увидела главного. Беллатриса не будет залезать слишком глубоко — невыгодно, долго, да и неинтересно ей возиться с одной девчонкой, когда столько других дел. Эвелина знала это. И пользовалась. Простая защита. Стена. За которой — пустота. Она тренировалась каждый день, представляя, что её мысли — это комната, а она запирает самые важные тайны в сундук. А на поверхности — только то, что можно показать. Боль. Страх. Непонимание. Этого было достаточно. Вокруг женской части Лестрейнджей собрались немногочисленные представители. Те, кто оказался в Мэноре в этот вечер. Люциус Малфой — наблюдал с каменным лицом, не вмешиваясь, но и не наслаждаясь. Как всегда, дипломат до мозга костей. Один мужчина, которого Эвелина узнала не сразу — чьё-то лицо, чьи-то глаза, пустые и равнодушные. Нотт-старший — старый, высохший, но с цепким взглядом. И Теодор. Теодор Нотт. Любовь всей её жизни. Он стоял чуть позади всех, прислонившись плечом к каменной колонне. Его лицо было бледным в неровном свете факелов, но абсолютно неподвижным. Ни один мускул не дрогнул. Ни одна эмоция не промелькнула в его тёмных глазах. Он смотрел на неё — на её конвульсии, на её крики, на то, как её тело выгибается от боли, как слёзы текут по грязным щекам, — и его лицо оставалось маской. Безучастной. Холодной. Будто он смотрел на незнакомку. Будто никогда не шептал её имени в темноте. Будто не обещал, что будет рядом всегда, что защитит, что скорее умрёт, чем позволит кому-то сделать ей больно. Он просто стоял и смотрел. — Может, она и правда ничего не знает, — подал голос Люциус, когда тишина затянулась. В его тоне не было сочувствия, только холодный расчёт, — Ты рискуешь убить её, Белла. — Плевать — повторила Беллатриса, усмехаясь, — Убью, и не поведу глазом — Она подошла к Эвелине, пнула её носком туфли, заставляя перевернуться на спину, — И если она предательница — я убью её сама. Не дожидаясь суда Тёмного Лорда. Эвелина смотрела в пол. Трещины на камне плясали в свете факелов. Где-то далеко — будто в другой жизни — она слышала, как поёт ветер в саду Мэнора. Как шуршат листья. Как кто-то смеётся. Она не помнила, когда смеялась в последний раз. — Посмотри на меня, — Беллатриса наклонилась, схватив её за подбородок, впиваясь ногтями в кожу. Эвелина подняла глаза. Взгляд матери — безумный, горячечный. Взгляд человека, который давно потерял берега и плывёт в открытом море собственной одержимости. Она не ответила. Краем глаза она видела Теодора. Он не двинулся с места. Не отвернулся. Не зажмурился. Он смотрел. Смотрел, как её пытают. И ничего не делал. Эти два образа — любимого Тео и безучастного Нотта — столкнулись в её сознании, вызвав тошнотворный вихрь. Эвелина закрыла глаза. Если ей суждено умереть здесь, в этой вонючей дыре, под крики безумной матери и равнодушные взгляды тех, кто когда-то называл себя её союзниками — что ж. Она умрёт, зная, что сделала всё правильно. Что передала ту информацию. Что, возможно, спасла кого-то. А он... он будет жить с этим. Смотреть в потолок по ночам и видеть её лицо. И помнить, что стоял и смотрел. Очередной удар по лицу, который Эвелина не смогла выдержать. Она обессиленно упала на холодный камень. Она оказалась в темноте. Снова.

***

Тонко, едва слышно, как лёд под ногами, когда делаешь первый шаг по замерзшему озеру. Эвелина услышала звук, похожий на далёкий шепот, но разобрать слова не могла. Она попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Попыталась пошевелить рукой, но тело было чужим, тяжёлым, словно налитым свинцом. Шёпот становился громче. Теперь в нём можно было различить голоса — много голосов, переплетающихся, накладывающихся друг на друга, как струны расстроенной лютни. Они не говорили словами, нет. Они говорили чувствами. Страхом. Болью. Одиночеством. Ты одна. Это был не вопрос. Это была констатация. Эвелина вздрогнула, хотя тело её не двигалось. Голос был везде — он шёл не извне, а изнутри, из самой глубины её сознания, из тех мест, куда она сама боялась заглядывать. — Кто здесь? — попыталась спросить она, но не услышала своего голоса. Только шёпот, ставший вдруг громче, насмешливее. Мы ждали, когда ты нас позовешь. Картинка начала складываться из темноты, как мозаика, которую собирают чужие, неумелые руки. Она снова стояла в коридоре Малфой-мэнора, том самом, где всё закончилось. Но всё было не так. Цвета стали ярче, резче, больнее для глаз. Тени на стенах двигались, тянулись к ней длинными, тонкими щупальцами. Воздух был липким, тяжёлым, и каждый вдох давался с трудом. Перед ней стоял Теодор. Но это был не тот Теодор, которого она знала. Его лицо было бледным, почти прозрачным, черты искажены страданием, которого она никогда не видела на его лице. Глаза — тёмные, глубокие, полные того, что она не могла прочесть. — Тео? — её голос прозвучал тихо, неуверенно. Она пыталась протянуть руку, чтобы коснуться его, но щупальцы обвили её с ног до головы, не давая пошевелиться. Он тебя бросил. Выбрал всё, кроме тебя. — Нет, — прошептала она, чувствуя, как слова режут горло. — Он пытался защитить меня. Я знаю. Защитить? Голоса рассмеялись, и смех этот был похож на звон разбитого стекла. Он стоял и смотрел, как ты умираешь. Разве это защита? Картинка снова изменилась. Теперь она была в подвале. Тот же холодный камень, тот же запах крови и сырости. Она стояла на коленях, как тогда, а перед ней — мать, с палочкой, направленной ей в грудь. Но лица Беллатрисы она не видела. Вместо этого она смотрела на Теодора, стоящего в полумраке. Он смотрел на неё. Всё так же бесстрастно. Всё так же пусто. — Тео, пожалуйста, — услышала она свой голос, но он был чужим, слабым, умоляющим, — Сделай что-нибудь. Он молчал. Видишь? Голоса стали мягче, почти ласковыми. Видишь, как он любит тебя? Он любит настолько, что позволяет тебе умирать. — Он не мог, — Эвелина сжала кулаки, пытаясь удержать реальность, которая ускользала, таяла, как утренний туман. — Если бы он заговорил, если бы показал, что я ему не безразлична, они бы убили нас обоих. Он защищал меня. Я знаю это. Я знаю! Защита — это не любовь, Эвелина. Защита — это страх. Страх быть слабым. Любовь не должна заставлять молчать. Любовь должна кричать. Он всегда будет молчать. Потому что он трус. Потому что он никогда не будет рядом, когда ты действительно нуждаешься в нём. Перед глазами поплыло. Комната задрожала, стены пошли трещинами, и из этих трещин, из темноты за ними, потянулись те же руки. Тонкие, бледные, с длинными пальцами. Они тянулись к ней, обвивали её руки, ноги, шею, не давая двинуться. — Пустите! — она попыталась вырваться, но хватка была мёртвой, нечеловеческой. Мы не хотим причинить тебе боль. Голоса звучали теперь почти нежно. Мы хотим, чтобы ты увидела правду. Ты всегда была одна. Твоя мать ненавидит тебя. Отец бросил тебя, даже не узнав. Теодор предал тебя. Даже Драко... Драко просто чувствует вину. Он не любит тебя. Ему жаль тебя. Это не одно и то же. — Нет, — Эвелина замотала головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Из чувства вины. Это не любовь, Эвелина. Это искупление. А искупление заканчивается, когда вина проходит. А она пройдёт. И тогда ты снова останешься одна. Как всегда. Руки сжимались всё сильнее, и Эвелина чувствовала, как воздух уходит из лёгких. Она пыталась кричать, но из горла вырывался только беззвучный хрип. Голоса шептали, становясь всё тише, всё дальше. Мы не оставим тебя. Мы всегда будем с тобой. Мы — твоя правда. Мы — твоя защита. Голову пронзила жгучая боль. Голоса звенели в ушах, как звук колокола. Она хотела кричать, но слова вырвались как тихий, последний выдох на закате жизни. — Отпустите меня....