Белые крылья Чёрного ворона

❝— Все пытаются обвинять. Потому что не хотят смотреть внутрь себя. — А что вы видите, смотря в себя? — Внутрь себя? Я вижу всё... Всё подряд. Я вижу хорошее, плохое, зло. Вижу всю картину. — И сколько же зла вы увидели? — Столько, сколько и вы. — Так что вы видите? — Всех вас. Вижу мир, который вы не завоевали. Разум бесконечен. Бросьте меня в глухую темницу, для вас — это был бы конец... а для меня — это всего лишь начало. Там целый мир, где я свободен. Мир, который вы не завоевали!❞ Чарльз Мэнсон

Обычная жизнь в Хогвартсе постепенно входила в колею. Занятия, домашние задания, редкие часы отдыха в гостиной — всё это создавало иллюзию нормальности, за которой каждый прятал свои шрамы. Эвелина больше не избегала общих комнат так отчаянно, как в первые недели. Панси каждый вечер усаживалась рядом с ней, что-то рассказывая о своих проблемах с Трансфигурацией или о новой коллекции мантий, которая вышла в Париже. Эвелина не всегда слушала, но кивала в нужных местах, и Панси это устраивало. Драко по-прежнему оставался её главной опорой. Он сидел рядом на занятиях, помогал с зельями, следил, чтобы она ела хотя бы завтрак. Иногда они перебрасывались короткими фразами — ничего важного, просто «принеси тот ингредиент» или «ты записала домашнее задание?». Но это было. И это значило больше, чем любые долгие разговоры. Но также, Эвелина научилась видеть то, что скрыто под всей этой заботой. Он уставал. Он слишком много на себя брал — её проблемы, общую напряжённость в компании, свои собственные демоны, с которыми никто не помогал справляться. Она видела, как он задерживается в библиотеке допоздна, возвращается с тёмными кругами под глазами, но при этом всегда находит минуту, чтобы кивнуть ей, спросить, всё ли в порядке, или просто посидеть рядом в тишине. Блейз после своего разговора с Драко стал чуть тише. Не то чтобы он перестал шутить — нет, его шутки по-прежнему разряжали обстановку, но в них появилась какая-то осторожность. Он больше не подкалывал Эвелину про её отрешённость, не дразнил её молчанием. Просто иногда бросал на неё быстрые, изучающие взгляды, а потом отводил глаза. Разговор с Теодором, видимо, тоже дал свои плоды. Нотт больше не исчезал совсем. Он просто существовал где-то на периферии — в конце стола в Большом зале, в дальнем ряду в библиотеке, в противоположном углу класса. Он не смотрел в её сторону. Или, по крайней мере, делал вид, что не смотрит. Эвелина заметила это почти сразу. Тишина с его стороны стала другой — не напряжённой, не выжидающей, а почти... уважительной. Как будто он наконец понял, что его присутствие причиняет боль, и решил, что лучшее, что он может сделать, — это просто уйти в тень. Это было легче. И одновременно тяжелее. Потому что теперь, когда он перестал быть угрозой, перестал быть живым напоминанием о предательстве, она начала замечать другие вещи. Как осунулось его лицо. Как тёмные круги под глазами стали глубже. Как он почти не ест — просто водит вилкой по тарелке, делая вид. Она замечала, хотя не хотела. Утро начиналось одинаково: она просыпалась раньше других, несколько минут просто лежала, прислушиваясь к себе. Голоса? Тишина. Дрожь в руках? Почти нет. Сегодня был обычный день. Таким он казался поначалу Эвелина сидела на привычном месте — на краю слизеринского стола, спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Слева от неё Панси намазывала масло на тост, справа — пустое место, где обычно сидел Драко. Он ещё не спустился. Блейз напротив жевал бекон с видом человека, который не спал всю ночь. — Ты выглядишь как умертвие, — заметила Панси, не поднимая глаз. — Спасибо, ты тоже очаровательна, — буркнул Блейз, — Не спал. Карты дурацкие. — Ты играл один? — С Малфоем. До трёх ночи. Он выиграл восемь партий из десяти, а потом заявил, что ему «наскучило меня обыгрывать», и ушёл. Я полчаса раскладывал пасьянс, чтобы успокоиться. Эвелина чуть улыбнулась. Панси закатила глаза. — Ну-ну, не закатывай так глаза, — оживился Блейз. Он поднял взгляд на Эвелину, и в его глазах мелькнуло что-то более серьёзное, — Ты сегодня спала? Она кивнула. — Выспалась. — Правда? — Правда. Драко появился через пару минут, уставший, с тёмными кругами под глазами, но довольный. — Что с тобой? — спросила Панси, когда он плюхнулся на скамью. — Спал плохо, — буркнул Драко, накладывая себе кашу. Блейз и Малфой переглянулись. Быстро, почти незаметно, но Эвелина заметила. В их взглядах было что-то — понимание, договорённость, о которой она не знала. Она не стала спрашивать. Пока. Перебив внимание, Блейз вновь стал центром поднятия настроения и решил обсудить тему, почему Пуффендуй проиграет следующий матч по квиддичу, даже не выходя на поле. — У них вратарь — третьекурсник, который боится бладжеров. Слышал я, как он визжит. Это не квиддич, это опера. — Забини, — устало сказала Паркинсон, — ты сам два года назад чуть не свалился с метлы, потому что испугался снитча. — Это была ложная тревога! Эвелина улыбнулась в кружку с чаем. — Ложная тревога? — Панси приподняла бровь, и в её голосе зазвучало что-то опасное, — Ты кричал так, будто тебя заживо пожирают акромантулы. А это был просто снитч. Который, между прочим, даже не двигался. Он просто висел в воздухе. — Он затаился! — возмущённо воскликнул Блейз, стукнув ладонью по столу, — Снитчи — хитрые твари. Он притворялся неподвижным, чтобы я потерял бдительность. Это тактика! — Тактика? — Драко оторвался от своей тарелки и посмотрел на друга с выражением, близким к священному ужасу, — Ты боишься снитчей? Ты играешь в квиддич уже четвёртый год, Забини. — Я не боюсь! Я просто... уважаю их коварство. Эвелина тихо фыркнула, не поднимая глаз от кружки. Но Блейз услышал. — О, Лестрейндж ехидничает? — он повернулся к ней, притворно обиженно, — Ты, которая на прошлой неделе на Зельеварении перепутала корень мандрагоры с корнем аконита? И чуть не отравила всю нашу парту? — Это было один раз, — Эвелина подняла взгляд, и в её глазах плясали искорки, — И я не кричала. — Ты просто не умеешь громко кричать. Но лицо у тебя было... — Забини, — предостерегающе произнёс Драко, но в его голосе не было угрозы — скорее, усталое веселье. — Ладно-ладно, — Блейз поднял руки в примирительном жесте, — Я просто хочу сказать, что Пуффендуй не имеет шансов. Их ловец — девчонка, которая в прошлом году упала с метлы, потому что отвлеклась на бабочку. — На бабочку? — переспросила Панси, не веря своим ушам. — Честное слово! Я сам видел. Она летела за снитчем, а мимо пролетела бабочка — золотая, блестящая — и она подумала, что это снитч. И нырнула вниз. Хорошо, что метла была старая и медленная, а то бы разбилась. Эвелина не выдержала. Короткий смешок вырвался наружу, и она тут же прикрыла рот рукой, будто испугавшись собственной весёлости. Панси посмотрела на неё с удивлением, потом с облегчением. Драко — с лёгкой, едва заметной улыбкой. Блейз торжествующе оглядел всю компанию. — Ну вот. Я вернул тебе улыбку, Лестрейндж. Можешь меня благодарить. — Не дождёшься, — сказала Эвелина, но в её голосе не было яда. Она отпила чай, и он показался ей чуть слаще, чем обычно. Наверное, Панси положила лишнюю ложку сахара. — Так вот, — Блейз продолжил, наливая себе ещё тыквенного сока, — Я предлагаю заключить пари. Кто проигрывает — тот проставляет угощение в Хогсмиде в следующие выходные. — Ты просто хочешь, чтобы тебя бесплатно накормили, — прищурилась Панси. — Возможно, — не стал отрицать Блейз, — Но я ещё и прав. Пуффендуй проиграет с разницей в сто пятьдесят очков. Не меньше. — Сто пятьдесят? — Драко усмехнулся, — Ты слишком самоуверен. — А ты слишком скучный, Малфой. Спорим? — Спорим, — неожиданно сказала Эвелина. Все повернулись к ней. Блейз округлил глаза. — Ты? Споришь? Со мной? — А что? Я не могу? — Можешь, — он хитро прищурился. — Но учти, я не принимаю пустых слов. Эвелина бросила заинтересованный взгляд на собеседника. Первая протянула руку для заключения спора. Блейз усмехнулся и пожал руку в ответ, — Готовься расчехлять карманы Лестрейндж. Кабинет профессора Макгонагалл на седьмом этаже был таким же строгим, как и сама преподавательница. Ряды парт, идеально ровные стулья, доска, исписанная формулами. И сама Макгонагалл — высокая, в изумрудной мантии, с очками на самом кончике носа — стояла у своего стола и прожигала взглядом каждого входящего. — Садитесь, — сказала она, не повышая голоса, но от этого слова все мгновенно заняли свои места. Эвелина села рядом с Панси, ближе к окну. Через несколько парт от неё устроился Драко. Теодор и Блейз — позади, с видом человека, который уже смирился с тем, что сегодняшний урок пройдёт мимо него. — Сегодня мы начинаем изучение трансфигурации человека, — начала Макгонагалл, и по классу пронёсся оживлённый шёпот, — Да, я понимаю, что тема сложная. Но к концу года вы должны будете продемонстрировать способность трансфигурировать себя в ограниченной степени. Например, менять цвет волос или форму носа. Она взмахнула палочкой, и на доске появились формулы и схемы. — Никакой практики сегодня, только теория. Успешная трансфигурация человека начинается с понимания того, как работает ваше собственное тело. Это требует концентрации, контроля и... — она сделала паузу, обводя класс взглядом, — доверия к себе. Эвелина писала конспект механически, почти не думая. Слова Макгонагалл отскакивали от неё, как горох от стены. Но когда профессор сказала «доверие к себе», её перо на секунду замерло. Доверие. Она не доверяла никому. Даже себе. — Мисс Лестрейндж, — голос Макгонагалл прозвучал неожиданно громко, — Не могли бы вы ответить, какие три основных фактора влияют на успех трансфигурации человека? Эвелина подняла голову. Все взгляды были устремлены на неё. Она почувствовала, как сердце пропустило удар. — Концентрация, контроль магии и... — она запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. — И? — Макгонагалл не сводила с неё глаз. — И уверенность в результате, — закончила Эвелина. — Верно. Пять очков Слизерину. — Профессор кивнула и продолжила лекцию. Эвелина выдохнула. Её руки слегка дрожали. Панси под столом сжала её пальцы — коротко, ободряюще. Она ответила на сжатие. В конце урока, когда студенты начали собирать вещи, Макгонагалл объявила: — И напоминаю, что сегодня в четыре часа матч по квиддичу между Слизерином и Пуффендуем. Прошу всех присутствовать.

***

Трибуны гудели — жёлто-чёрные флаги Пуффендуя мешались с зелёно-серебряными знамёнами Слизерина, крики болельщиков перекрывали даже завывания ветра. Эвелина сидела на самой верхней скамье, завернувшись в тёплую мантию с капюшоном. Панси пристроилась рядом, грея руки о кружку с горячим тыквенным соком. Внизу, у самого поля, Драко разговаривал с капитаном команды, о чём-то жестикулируя. — Ты видела форму Забини? — Панси кивнула в сторону поля, где Блейз, облачённый в зелёно-серебряную форму, делал разминочные круги на метле, — Он всю неделю только о матче и говорил. Довёл меня до белого каления. — Видела, — Эвелина чуть улыбнулась, — Выглядит сосредоточенным. — Сосредоточенным? Он выглядит так, будто собрался на дуэль с драконом, — Панси покачала головой, — Но, надо признать, в форме он... неплох. Эвелина не ответила. Её взгляд скользнул по трибунам — туда, где сидели старшекурсники, туда, где кучковались преподаватели. Мадам Хук уже стояла в центре поля, подняв руку с метлой. Свисток. Метлы взмыли в воздух одновременно. Толпа взревела. Слизерин начал агрессивно. Блейз, занимавший позицию охотника, сразу же перехватил квоффл и устремился к кольцам Пуффендуя. Его метла — новенькая «Молния», подарок от матери на прошлое Рождество — слушалась его идеально. — Забини! Забини! — скандировали слизеринцы. Блейз обошёл одного загонщика, второго, оказался лицом к лицу с вратарём. Мгновение — и бросок. Квоффл влетел в центральное кольцо. Десять — ноль. Блейз вскинул кулак в воздух, и даже с высоты было видно, как он довольно оскалился. Пролетая мимо трибун, он бросил быстрый взгляд наверх — туда, где сидели Эвелина и Панси, — и подмигнул. — Ох уж этот позер, — фыркнула Панси, но Эвелина заметила, как подруга прячет улыбку. Игра продолжилась. Пуффендуй не сдавался — их команда в этом году была сильна как никогда. Быстрый счёт сравнялся: двадцать — двадцать. Потом тридцать — тридцать. Блейз оказался в центре схватки. Три игрока Пуффендуя окружили его, пытаясь отобрать квоффл. Он крутился, уворачивался, его метла описывала невероятные пируэты. Эвелина заметила, как Драко внизу напрягся — он тоже видел, что Блейз рискует. — Он справится, — сказала Панси, скорее себе. В этот момент загонщик Пуффендуя запустил бладжер прямо в голову Блейзу. Тот ушёл в крутое пике, едва не задев землю, и на последнем метре выровнял метлу. Квоффл он не выпустил. Толпа ахнула. Слизеринцы заорали от восторга. Блейз поднялся, снова забил — и счёт стал сорок — тридцать. — Вот это да, — выдохнула Панси, — Я даже не знала, что он так умеет. — Он скромничает, — ответила Эвелина. На трибунах Пуффендуя начали скандировать что-то невнятное, пытаясь поддержать свою команду. Капитан Пуффендуя, коренастый парень с веснушчатым лицом, отдал резкую команду, и игра стала жёстче. За следующие десять минут Блейза атаковали трижды. Один раз бладжер задел его по плечу — Блейз поморщился, но метлы не выпустил, квоффл не отдал. Второй раз игрок Пуффендуя специально подставил метлу, пытаясь задеть его, но Блейз ушёл в сторону. Третий раз... третий раз ему просто въехали локтем в бок, когда судья не видел. — Это нечестно! — возмутилась Панси, вскакивая с места, — Вы что, не видите?! — Сядь, — Эвелина потянула её за рукав, — Увидят — оштрафуют. — Да плевать мне на штраф! — Сядь, Панс. Панси села, но продолжила возмущённо оглядываться по сторонам, будто искала поддержки. В перерыве счёт был шестьдесят — сорок в пользу Пуффендуя. Блейз вернулся на поле злым. Эвелина видела это по его посадке — прямая спина, сжатые челюсти, резкие движения. Он не говорил ни с кем, просто занял позицию и ждал. Квоффл в игре. Блейз рванул с места быстрее всех, перехватил, передал другому охотнику, получил обратно. Его игра стала агрессивнее — он не уклонялся от столкновений, он сам шёл на них. На трибунах начали охать. — Что он творит? — прошептала Панси, — Он же убьётся. Эвелина молчала, вцепившись пальцами в перила перед собой. Счёт рос. Семьдесят — шестьдесят. Девяносто — сто десять. Сто шестьдесят — сто пятьдесят. И тут ловец Слизерина, первокурсник с острым носом и огромными глазами, заметил снитч. Тишина на трибунах стала почти физической. Все следили за двумя фигурами — ловцом Слизерина и ловцом Пуффендуя, — которые неслись к противоположному краю поля. — Давай! — выкрикнул кто-то из слизеринцев. — Давай! — подхватила Панси. Эвелина вскочила на ноги. Всё тело напряглось. Она не кричала, но смотрела так, будто могла силой мысли помочь своему ловцу. Снитч метнулся вверх. Ловцы — за ним. Пуффендуйский ловец был опытнее, старше, быстрее. Но у слизеринца была наглая, отчаянная решимость новичка, которому нечего терять. Он дотянулся. Пальцы сомкнулись вокруг золотых крыльев. Свисток. Матч закончен. Слизерин выиграл. — Да отстань ты от меня, Панси! Я в порядке!, — Блейз громко и недовольно ворчал, быстрым шагом, убегая от преследования. — Ты хромаешь, Блейз. И руку держишь так, будто она у тебя пришита на живую нитку, — девушка вмиг догнала друга, останавливая его за здоровую руку. — Это спортивная гордость! Я просто иду с достоинством! — Ты идёшь как старый флоббер-червь, которого переехала тележка с зельями. Эвелина шла за ними следом, стараясь не улыбаться слишком явно. Блейз, несмотря на бодрый тон, действительно выглядел неважно. Его левое плечо неестественно оттопыривалось, лицо было бледным, а на лбу выступила испарина, хотя в корридорах сейчас было прохладно. Драко замыкал шествие, не говоря ни слова, но его взгляд был красноречивее любых комментариев. Он видел тот момент — бладжер, пущенный загонщиком Пуффендуя, когда внимание Блейза было приковано к квоффлу. Удар пришёлся точно в плечо. Блейз тогда скривился, но продолжил игру — добросил квоффл, помог забить последний гол. А после финального свистка, когда все кинулись поздравлять ловца, он незаметно отошёл в сторону и прижал руку к телу. Драко заметил. И тихо сказал Панси. — Ой, смотрите, какая нежность, — Блейз скривился, когда Панси попыталась взять его за локоть, чтобы поддержать, — Я не инвалид. Я просто... — Что? — Панси остановилась, уперев руки в бока, — Герой? Жертва? Идиот? — Спортсмен, — закончил Блейз с достоинством, но тут же поморщился от боли. — В лазарет, — коротко сказал Паркинсон, — Без споров. — А кто будет спорить? — Блейз пожал здоровым плечом, — Я сам хотел. Просто... не люблю, когда вокруг меня суетятся. — Тогда перестань выглядеть так, будто вот-вот упадёшь, — парировала Панси, но голос её смягчился. Они поднялись на третий этаж и остановились перед дверью лазарета. Тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта, изнутри пахло зельями и чистым льняным бельём. — Мадам Помфри, — позвал Драко, заходя внутрь. Медицинская ведьма, женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и острыми, всё замечающими глазами, выглянула из своего кабинета. — Ну? — она окинула компанию быстрым взглядом, — Кто на этот раз? — Я, — Блейз поднял здоровую руку, как примерный ученик, — Небольшой... инцидент на матче. — На матче? — мадам Помфри вышла из-за стола, её взгляд упал на плечо Блейза, — Молодой человек, у вас плечо выглядит так, будто его пытались вырвать из сустава. Какой ещё «небольшой инцидент»? — Бладжер, — лаконично пояснил Драко. — Внезапно, — хмыкнула целительница, — Садитесь на кровать. Быстро. И не вздумайте геройствовать. Блейз послушно направился к ближайшей койке, но Панси уже опередила его, взбив подушку и откинув одеяло. — Я сам могу, — проворчал Блейз, но сел, куда сказали. — Можешь, но не умеешь, — Панси отошла, скрестив руки на груди. Эвелина взглянула на них самым невинным взглядом и вдобавок, мягко улыбнулась. Ей нравились их взаимодействия. От самых жёстких препираний, до чисточердечной заботы. Мадам Помфри подошла, внимательно осмотрела плечо, осторожно ощупала кость. Блейз шипел сквозь зубы, но терпел. — Вывих, — заключила она, — Сильный ушиб, возможно. Магия здесь не поможет — только время, покой и микстуры. Месяц без тренировок. Минимум. — Месяц?! — Блейз подскочил, но тут же сел обратно, побледнев ещё больше, — Мадам, вы шутите? У нас следующий матч через три недели! — Следующий матч вы будете смотреть с трибуны, — жёстко отрезала Помфри, — Или из этой койки. Ваш выбор. Блейз открыл рот, чтобы возразить, но поймал взгляд Панси и Драко — ледяные, не терпящие пререканий — и закрыл. — Микстуры, — повторил он упавшим голосом, — Какие микстуры? — Травяные. Панси, — Помфри повернулась к девушке, — Вы не могли бы сходить в кладовую за корнем окопника? Я бы взяла сама, но нужно наложить повязку. Панси кивнула и вышла, бросив на Блейза короткий взгляд, в котором смешивались раздражение и беспокойство. Эвелина всё это время стояла в стороне, прислонившись к стене. Она не вмешивалась, не предлагала помощи. Просто наблюдала. Странное чувство — смотреть, как кто-то другой страдает. Не от войны. Не от пыток. От обычной спортивной травмы, которая заживёт через месяц. Такой простой, понятной боли. Мадам Помфри, закончив возиться с повязкой, отошла. — Отдыхайте. Завтра посмотрю. Она ушла в свой кабинет, оставив их в полупустом лазарете. За окном темнело, фонари на территории замка зажигались один за другим. — Ну и денёк, — вздохнул Блейз, откидываясь на подушку. Он выглядел уставшим, но на удивление довольным, — Выиграли, по крайней мере. — Ты идиот, — сказала Панси, возвращаясь с корнем окопника в руках, — Мог бы сразу уйти с поля. — И пропустить последний гол? — Блейз приподнял бровь, — Ни за что. — А теперь месяц без квиддича. — А теперь месяц без квиддича, — повторил он, но без горечи, — Ничего. Буду болеть с трибуны. Кричать громче всех. — Ты и так кричишь громче всех, — заметил Драко, садясь на соседнюю койку. — Это талант. Эвелина не удержалась и улыбнулась. Коротко, почти незаметно. Они просидели в лазарете до самого позднего вечера, обсуждая самые яркие моменты прошедшего матча, упустив полученные травмы. Эвелина напомнила Блейзу про их спор и вышла из него победителем — разрыв был на десять очков меньше, чем Забини предполагал. — Я почти попал. — Тем не менее, пари ты проиграл, — Эвелина скрестила руки на груди, — Ждем проставления. Драко с восторгом взглянул на сестру. Она начала оживать. — Ну всё, всё я понял, — Блейз демонстративно закатил глаза, — вот как восстановлюсь. Я обязательно отыграюсь. Все четверо усмехнулись. — Пока ты снова не проиграл, думаю нам пора уходить, — Малфой поднялся с койки и хлопнул в ладоши перед собой, — Поправляйся, Блейз. — Понятно, оставляете меня, на произвол судьбы..., — Блейз обиженно отвернулся и посмотрел в сторону Эвелины, — Ну может хотя бы ты останешься ненадолго? — Боюсь уже пора, Помфри не жалует посетителей на ночь, — Эви с жалостью взглянула на друга, после чего мягко коснулась его здорового плеча, — Доброй ночи. Она подошла к брату и они вдвоем посмотрели на Панси, которая так и осталась сидеть рядом с кроватью, где сейчас разложился Блейз. — Я останусь, — неожиданно для всех сказала Панси, — Прослежу, чтобы он не сбежал. Драко с Эвелиной переглянулись с, явно похожими, мыслями. Блейз непонимающе переводил взгляд с Паркинсон на Малфой-Лейстрейндж, — И вы оставите меня с ней?!, — попытался перевести в шутку, своё лёгкое волнение. Драко ни секунды не раздумывая ответил с яркой улыбкой на лице, — Доброй ночи, Блейз, — и потащил за собой на выход сестру. —Помолчи. У тебя всё равно нет сил возникать, — произнесла Паркинсон, глядя прямо на больничную койку. Блейз хотел возразить, но понял, что она права. Он устал. Боль, адреналин, напряжение матча — всё разом навалилось, и веки стали тяжёлыми. — Зачем это тебе?, — недоумённо выразился мулат. — Мало ли, что ты вытворишь ночью. Спи. — Ну ладно.., — сдался он, — Но если начнёшь храпеть, я тебя разбужу. — Я не храплю, — фыркнула Панси. — Ага. Он закрыл глаза. В полумраке лазарета, под мерное тиканье часов, он почти чувствовал, как Панси сидит рядом на стуле и смотрит на него. Не с жалостью — с беспокойством. Это было...странно. Непривычно. Но не неприятно. — Панс, — позвал он, не открывая глаз. — Мм? — Спасибо, что осталась. Она не ответила. Но через минуту он почувствовал, как её пальцы легонько сжали его здоровую руку. И почему-то на душе стало легче. Блейз, несмотря на боль в плече, чувствовал себя почти счастливым. Когда дверь лазарета закрылась, отсекая запах зелий и приглушённые голоса. В коридоре было тихо — только ветер гудел в высоких окнах и где-то вдалеке хлопала дверь. Эвелина и Драко пошли медленно, не торопясь. Свет от факелов ложился на каменный пол неровными пятнами. Эвелина смотрела под ноги, Драко — прямо перед собой. — Она осталась, — сказала Эвелина усмехаясь, когда они прошли поворот. — Да, — ответил Драко. Они оба знали, что между Панси и Блейзом давно уже что-то происходит — что-то, что ни тот, ни другая не хотели называть вслух. Слишком боялись. Слишком привыкли прятать чувства за колкостями и спорами. — Забавно, — сказала Эвелина после паузы, — Он чуть не разбил себе плечо, чтобы провести с ней ночь в лазарете. — Сомневаюсь, что он планировал, — Драко покачал головой, — Забини не настолько умён. — Или настолько отчаян. А Панси.., — Эви слегка замялась, — Панси не из тех, кто бросает своих. — Своих, — повторил Драко, и в его голосе промелькнула едва заметная насмешка, — А он, значит, уже свой? — А ты как думаешь? —Я думаю Блейз — идиот, — усмехнулся он, — Он не замечает ничего, что не связано с квиддичем и его внешностью. Но сегодня... — он запнулся, — Сегодня, кажется, заметил. Они остановились у большого окна, выходящего на территорию. Замок засыпал. Над Чёрным озером поднималась луна, и вдалеке появлялась россыпь множества звёзд. Тишина между ними в этот раз была не тяжёлой — привычной, почти домашней. Эвелина, сама не зная почему, вспомнила, как в детстве, когда она приезжала в Мэнор к Малфоям, они с Драко часто сидели вот так — в темноте, когда взрослые думали, что они спят. Говорили ни о чём. Или молчали. Это было её единственным тёплым воспоминанием о детстве. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что будет потом? После войны, школы., — внезапно прервала тишину Эвелина. Он помолчал, обдумывая ответ. — Жизнь, — сказал он наконец, — Такую... настоящую. Когда можно просто жить. Не бояться. Не оглядываться. — Звучит как сказка, — Эвелина посмотрела на луну. — Потому что это сказка, — ответил он, смотря прямо на профиль девушки, освещаемый ярким лунным светом, — Для нас с тобой — точно. Она кивнула, не споря. Они оба знали, что люди вроде них не получают счастливых концов. Слишком много крови на руках. Слишком много теней за спиной. — Но ты смотри, — Драко кивнул в сторону лазарета, — У них может получиться. У Панси и Блейза. У них нет такого груза. — Ты завидуешь? — спросила Эвелина. — Нет, — он покачал головой, — Просто... рад за них. Эвелина посмотрела на него. В серебристом свете луны его лицо казалось старше — морщины у глаз, которых раньше не было, тени под глазами, сжатые губы. Он тоже многое пережил. Может, не так, как она, но достаточно. — Знаешь, — сказала она, — ты хороший брат. Драко усмехнулся, и в этой усмешке впервые за долгое время не было горечи. — Не говори никому, — ответил он, — Испорчу репутацию. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, но улыбнулась. Вдруг она вспомнила утренние сомнения. Она серьёзно посмотрела на брата. — У вас есть какая-то договорённость с Блейзом? — О чём ты?, — Малфой вопросительно посмотрел на неё. — Вы утром сегодня переглядывались так, словно что-то обсуждалось. Драко на секунду замер, он знал о чём она говорит. Он не хочет врать. — Просто..., — он сделал небольшую паузу, — Не бери в голову. У нас свои личные темы. Не переживай. Но он соврал. — Идём, — сказал Драко, отходя от окна. Тли дальше от неё., — Пора спать. Что-то щёлкнуло в голове Эвелины. Она знала, что он что-то скрывает. Чувствовала. — Идём. Поздняя ночь. Эвелина не спала. Вернее, спала, но сон был липким, тяжёлым, полным теней, которые шевелились на границе сознания. Она лежала на боку, свернувшись клубком под толстым одеялом, и чувствовала, как что-то давит на грудь — не физически, а так, будто внутри поселился холодный, тяжёлый камень. Она открыла глаза. В комнате было темно. Луна не светила — тучи закрыли небо, и только тусклый отсвет от догоревшего камина едва освещал очертания кроватей. Кровать Панси пустовала — её владелица проводила ночь под боком друга в лазарете. Остальные девушки тоже — кто-то всхрапывал, кто-то бормотал во сне. Эвелина села. Голова была ватной, во рту пересохло. Она провела рукой по лицу — кожа была холодной и влажной. Она не помнила, что ей снилось. Только ощущение — липкий ужас, который не отпускал, даже когда она проснулась. И голос. Чей-то голос, который звучал так, будто говорил изнутри её собственной головы. Она встала. Ноги дрожали, но она заставила себя идти. К двери, в коридор, к общей гостиной — куда угодно, лишь бы не оставаться в душной темноте спальни. В гостиной было пусто. Камин почти погас, только красные угли тлели на пепелище, отбрасывая слабый, пульсирующий свет. Эвелина подошла к большому зеркалу в резной раме, что висело между окнами — старое, мутноватое, помнившее ещё основателей Слизерина. Она встала перед ним. В зеркале отражалась бледная девушка в длинной ночной рубашке, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами. Эвелина смотрела на себя, не узнавая. Когда это она стала такой? Когда щёки впали, а губы стали тонкими, как нитки? Она моргнула. И замерла. В зеркале, за её левым плечом, стояла девочка. Маленькая. Лет семи-восьми, не больше. Такие же тёмные волосы, такие же зеленые глаза. Та же линия скул, тот же разрез губ. Будто кто-то взял Эвелину в детстве и скопировал — но скопировал неправильно. Девочка не улыбалась. Она смотрела прямо на неё, и в её глазах не было детской беззаботности. Только холодная, древняя, всезнающая пустота. Эвелина резко обернулась. За её спиной никого не было. Она снова посмотрела в зеркало. Девочка стояла на том же месте. Не шевелилась. Не моргала. — Ты боишься, — сказала девочка. Голос был тихим, даже мягким, но в нём не было тепла. Он звучал так, будто говорила сама тьма, сгустившаяся в углах комнаты. — Это ты.. — испуганно произнесла Эвелина. Собственный голос прозвучал хрипло. — Я, — ответила девочка. Она склонила голову набок, изучая её, — Я — то, что ты прячешь. То, что ты не хочешь видеть. То, что кричит по ночам, когда ты закрываешь глаза. — Ты не настоящая, — Эвелина сделала шаг назад, ударившись спиной о край дивана. — Настоящая, — девочка шагнула вперёд — в зеркале. Не в комнате. Её босые ноги ступали по стеклу, но не издавали звука, — Я настоящая, потому что ты настоящая. Я — это ты. Только без твоей лжи. — Какой лжи? — Что ты сильная. Что ты справишься. Что ты не боишься. Девочка подошла вплотную к зеркальной поверхности, и теперь их лица разделял только холодный слой стекла. Эвелина видела каждую чёрточку — бледную кожу, тёмные круги под глазами, тонкие, почти синие губы. — Ты боишься, — повторила девочка, — Всегда боялась. Даже когда была маленькой. Даже когда думала, что ничего не помнишь. Страх живёт в тебе с самого начала. Он — твоя тень. Он — твоя правда. — Зачем ты пришла? — прошептала Эвелина. — Чтобы ты перестала врать, — девочка подняла руку и прижала ладонь к стеклу изнутри, — Чтобы ты посмотрела на себя и увидела. Не ту, которую показываешь другим. Не ту, которая улыбается Панси и спорит с Драко. А ту, которая просыпается по ночам с криком. Ту, которая помнит каждый удар, каждое заклинание, каждое слово матери. — Замолчи. — Ту, которая всё ещё любит его, — девочка не замолчала. — Несмотря на то, что он предатель. Несмотря на его безразличное лицо, когда он смотрел. Несмотря на то, что он не пришёл. Несмотря на то, что он бросил тебя. Ты всё равно любишь. Вот твоя слабость. И ты ненавидишь себя за это. — Я сказала — замолчи! Эвелина отшатнулась от зеркала, споткнулась о ножку дивана и упала на пол. Больно ударилась локтем, но не почувствовала. Она смотрела на зеркало. Оно было пустым. Только её собственное отражение — девушка, сидящая на полу в дурацкой ночной рубашке, с мокрыми от слёз щеками. Она не помнила, когда начала плакать. За спиной послышались глухие шаги. Она не обратила на них внимания, пока их обладатель не попал в её поле зрения. — Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал глухо, с ноткой злости. — Не спалось, — ответил он так же тихо, — Услышал голос. Она не знала, правда ли это. Или он следил за ней. Или просто совпадение. Всё это больше не имело значения. — Уходи, — сказала она, не поворачиваясь к собеседнику. Он не ушёл. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел что-то сказать, но не решался. — Эви... — начал он. — Не называй меня так, — грубо перебила она. Он замолчал. Тишина была тяжёлой, почти осязаемой. — Я... — он снова попытался. — Я сказала — уходи, — Эвелина встала. Ноги дрожали, но она заставила себя выпрямиться, — Не сейчас. Не здесь. Она наконец посмотрела на него. В темноте его лица было не разглядеть, но она знала — он смотрит на неё. Всегда смотрит. — Ты не можешь просто прийти, когда мне плохо, и сделать вид, что ты помогаешь, — сказала она, и в её голосе прорвалась боль, которую она так долго прятала, — Ты не можешь стоять так и смотреть, как я разваливаюсь, и думать, что твоё присутствие что-то изменит. — Я не думаю, — ответил он, — Я просто... не могу уйти. — Можешь, — она покачала головой, — Ты уже ушёл. Он не нашёл, что ответить. Эвелина повернулась к нему спиной, подошла к зеркалу. В нём отражалась только она — бледная, растрёпанная, с красными глазами. И его тень на заднем плане. Нечёткая. Призрачная. — Уходи, Теодор, — повторила она, глядя в стекло, — Пожалуйста. Она почти никогда не говорила «пожалуйста». Он постоял ещё несколько секунд. Потом развернулся и ушёл. Бесшумно. Как и появился. Эвелина осталась одна перед зеркалом. Девочка не вернулась. Только её собственное отражение — уставшее, сломленное, одинокое. Она знала, что та где-то там. И она появится снова. Она провела пальцами по холодной глади стекла. — Ты права, — прошептала она, — И я ненавижу себя за это. В зеркале ничего не изменилось. Эвелина постояла ещё минуту, потом пошла в свою комнату. Легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сон не приходил. И голоса в голове — те, что обычно шептали о страхах, — были вновь черезчур громкие.