Будьте уверены, я мертва

Утро Гермионы не задалось с самого начала. Девушка совершенно не выспалась, сонно потирая затёкшими руками заспанные глаза цвета янтаря. Голова обдавала болезненным ощущением, будто в виски вгоняют длинные иголки, а в груди по прежнему что-то ныло, и Гермиона больше не была уверена, связанно это с полученными травмами, или с разбитым сердцем от происходящего. Утро было настолько плохим, что она сразу и не вспомнила о том, что произошло вчерашним вечером, а если быть точнее ночью, когда девушка спокойно спускалась на ужин. Гермионе оставалось пару ступеней лестницы чтоб дойти до места назначения, когда она заметила улыбающегося фальшивой улыбкой Драко, который крепко держал женские ладони в своих руках, изредка сжимая те. Подняв расстроенные глаза вверх, девушка и вовсе опешила от удивления и чувства, смутно напоминающего ревность. Ее лучший друг, первая любовь, фактически родственная душа — Драко Малфой, зажимался посреди коридора с одним из самых ярых бойцов Ордена — Анджелиной Джонсон, которая была с ним практически одного роста и одинаковых габаритов. В подсознании Гермионы, ненависть к последней персоне возрастала все больше и больше. Пара непринужденно болтала недалеко от гриффиндорки, но та все же не смогла уловить и слова, которые быстро вылетали из уст Джонсон, пока она кокетливо изворачивалась и одаривала новоиспечённого друга, или может уже парня, блестящей улыбкой. Не имея возможности терпеть происходящее, Гермиона тихо развернулась и почти что побежала в направлении своей комнаты, уже во всю сглатывая солёные слёзы, которые почему-то обжигали раскрасневшиеся щеки. Она просто в очередной раз убегала, показывая свою слабость, и демонстрировала неумение находить выход из подобных ситуаций. В очередной раз Гермиона предпочла довести себя до истерики, чем попытаться научиться блокировать своё сознание и не поддаваться эмоциям, которые топили ее в глубоком и вязком болоте страданий. Залетев в пустую комнату, девушка провела пол ночи в безмолвных слезах, задавая немой вопрос своему сознанию «что же я делаю не так?», словно тринадцатилетняя девчонка, на которую не обращает внимание старшекурсник, перед кабинетом которого она виляла тощей задницей полдня. К ней в голову начинали лезть тёмные мысли, а подсознание тихо шептало о том, о чем Гермиона хотела бы думать в самую последнюю очередь, а желательно, не думать вовсе. Тяжёлые мысли украдкой просочились в ее голову, забирая у той все силы для остановки. Она заливала мягкую подушку слезами до того момента, пока не уснула. Гермиона была опустошённой в ту ночь, снова запутавшейся. Снова несчастной. Но лучше бы она об этом не вспоминала, ведь стоило только зациклиться на вчерашнем, боль сделала кульбит в висках, и Гермиона невольно сжала зубы. Как же ей хотелось человеческого спокойствия, блаженного удовлетворения от хорошей жизни, которая у неё была до произошедших событий. Хотелось брать от своей жизни все, и даже больше, но любая надежда об этом с каждым днём все больше и быстрее ускользала от девушки. Она поднялась на острых локтях в постели, которая казалось бы все ещё была мокрой от слез, которые стекали вчера по всему периметру, пока девушка ворочалась в кровати. Казалось, словно Гермиона вчера так и норовила утонуть в светлой простыне, которая теперь была до невозможности помятой. От воспоминаний о своей горькой слабости, ей хотелось разорвать себя, словно злополучный пергамент на который капнули чернила, а позже спалить мелкими кусочками в ближайшем камине. Ей действительно было стыдно перед самой собой, перед той, кто все бывшие года с яростью дрался со всякими непонятными существами, не боясь ничего, лишь бы друзья остались целы, перед той, кто видела почти что смерть в лицо. Перед той, кого взяли на Гриффиндор, на факультет смелых и благородных. Но, сбивавший с толку страх предстать перед Драко и его новой подружкой с отчаянием во взгляде, — стало словно фобией для неё. Показать себя обычным человеком, который чувствовал ровно так же, как и кто-либо другой, который имел право на слабость… Это все казалось ей полномасштабным крахом и безумством. Поэтому, не смотря на все внутренние споры и ругань собственного сознания, она все же решила отложить все на потом. Как и всегда делала в этой новой, такой жалостливой, что иногда хотелось повеситься, жизни. Гермиона устало поднялась, пытаясь отыскать силы встать и сходить в душ. Спину обдало холодком, от чего она невольно поёжилась. Уши прорезал мерзкий звук урчания желудка, который был напрочь пустым, уже смирившимся с тем, что девушка не умела стабильно принимать пищу, и мучала себя забастовочными голодовками, думая, что что-то от этого изменится. Но на самом деле, это не играло никакой роли, а не ела она от того, что при ее частых истериках ее начинало тошнить. Поэтому, недоедание — стало глупой привычкой в жизни Гермионы. Она уже и забыла, какой прекрасной фигурой владела, живя в величественном Хогвартсе. Ей смело могла позавидовать каждая девушка, которая не жила в гармонии со своим телом, и так же мучила себя голодовками, а на завтрак принимала только воду. Гермиона до сих пор помнит, как к ней смущенно подбегали однокурсницы и девушки помладше, пытаясь выведать секрет поддержания таких форм. В такие моменты, гриффиндорка в неведении опускала плечи, и тихо говорила о том, что ни в чем себя не ограничивает, и ест столько, сколько влезет, о чем говорила ее всегда полная разной еды тарелка. Но сейчас, оглядывая своё болезненно худое тельце, которое могло сломаться от резкого дуновения ветра, Гермиона раздраженно вздыхала. Она замечала, что здесь, в полном людей доме, принцип «есть до конца» — совсем не действовал, а съедать большие порции было чем-то неловким, и даже нарциссичным. Большое количество жителей дома на Площади Гриммо не давало возможность побыть чуточку эгоистичнее, и съесть больше, чем полагалось. Даже если это и было в благих целях. Позабыв обо всех этичных нормах, Гермиона накинула на себя полупрозрачный халат, который еле прикрывал соблазнительную пижаму, в которую девушка трансфигурировала свои вещи, ленясь вчера даже переодеться. Без тени страха быть увиденной в столь коротком и открытом «наряде», который вовсе не вписывался в повседневный стиль девушки, Гермиона медленно шла по затемнённому коридору, изредка опиравшись на холодные стены дрожащими пальцами. Тело совершенно не хотело ее слушать, а голова слегка кружилась от недосыпа. У неё было точно такое же состояние, как и у Рона, пригубившего на ночь крепкий огневиски из массивной бутылки, который он втихую брал из запасов братьев или отца. Душ оказался свободным, и Гермиона облегченно улыбнулась. Это было единственным, чему она могла порадоваться таким тяжёлым, потерявшим всякую надежду, утром. «Хоть что-то» — девушка принялась раздеваться, кидая помятые вещи на пол, сдвигая те ногами куда-то в запылённый угол тесноватой комнаты. Оставшись полностью обнаженной, она смело ступила на холодный кафель, от чего худые ноги слегка поджались, и окунулась в слегка горячую воду, которая большими каплями стекала по хрупкому телу, наполняя блаженной негой. Каков же кайф. Гермиона скользила тонкими руками по всему телу, яростно пытаясь смыть с себя горькие воспоминания о вчерашнем дне, который убил в ней что-то светлое, что-то такое, без чего она уже никогда не станет прежней жизнерадостной девушкой, которая жила одним днём, из раза в раз получая приятную энергию от приключений, имея совместный талант находить их вместе с друзьями. Да что уж врать, никто из них уже больше не будет прежним, никто из них не сможет полноценно жить в спокойствии, без страха за родных и близких. Без страха, что завтрашний день может стать для любого последним. Если честно, каждый раз, когда Гермиона все глубже и глубже задумывалась обо всех проблемах, которые охватывали ее, словно змея мышь, она понимала, что связанные с Драко недопонимания — смело меркли по сравнению с остальным. Но видимо, в девушке все ещё жила та частичка неё самой же, которая мечтала о великой любви и благополучии в человеческих отношениях между ней и кем-то ещё. Но на войне не было времени отвлекаться на глупые прихоти. Ей нельзя было тратить ценные мгновения на бессмысленные домыслы, вместо того, чтобы усовершенствовать себя в боевых искусствах, и непосредственно, подучить теорию Темной Магии, о которой она уже и вовсе забыла, пока находилась в погоне за сердцем человека, который видимо отдавал его совсем другой. Но все же, она все ещё оставалась обычной девушкой, не рядовым бойцом армии Сопротивления, которая мечтала о чистой, неподдельной любви, прямо как в детстве. Хоть и взгляды на, так называемую, «любовь» у неё были нестандартными, не такими, как обычно описывали ее подруги. Ей не было обязательным иметь общие взгляды. Она не слишком то и нуждалась в неприкосновенной верности только ее сердцу, не нуждалась в постоянном внимании или контакте. Иногда, Гермиона и вовсе была той самой девушкой, с которой все было «быстро». Быстрое общение, быстрое развитие, быстрое прекращения любых отношений. Сказать, что ее все устраивало при таком раскладе событий? Не совсем. Но о другом она даже не хотела мечтать, опасаясь разбитого сердца. Опасаясь того, что ее надежды как обычно рухнув, не поимея даже права на свое существование. Именно поэтому она и была такой одинокой. Нет, конечно, дружба с ее мальчиками и Джинни была здоровым поплавком в ее безграничном море, который держал на себе весь балласт ее существования. Но все же, иногда в груди обдавало холодом от осознания своего одиночества в плане любовных дел, которыми каждый ее знакомый успевал обзавестись. Может быть, именно поэтому она и терпела выходки Драко, всеми руками держась за надежду об их скором воссоединение и совместном будущем, вместо того, что бы полноценно отдаваться моменту от пят до головы, привлекая к себе непосредственное внимание. Ей становилось холодно от стекающих по телу капель. Горячая вода в старом душе была временным изыском, которым нельзя было полноценно насладиться. Поэтому, стряхнув с себя оставшиеся капли морозной воды, она ступила голыми ногами на холодный пол, который никогда не нагревался. Даже если вся комната находилась в душном паре, каменные плиты оставались нетронутыми. Зато, эти плиты и вся оставшаяся мебель, имела талант к сохранению запахов, в особенности, запахи кислых яблок. Она невольно поёжилась, и принялась надевать на себя чистую одежду, которую прихватила из дубового шкафа. Желудок по прежнему ныл, и Гермиона поторопилась успеть на завтрак, в надежде принять пищу сидя за столом, а не стоя у ближайшей хлипкой тумбы, оперевшись на неё всем своим весом, которого ей явно не доставало. Ей было не трудно уступать старшим и более уважаемым волшебникам своё почетное место, но изредка все же хотелось себя порадовать хотя бы такой мелочью, как комфорт. Удлиненный топ, который она накинула, впитал в себя оставшуюся влагу, и девушка раздраженно фыркнула, почувствовав как тело покалывает от мокрой вещи. Совсем позабыв о своей палочке, она не удостоилась высушить майку лёгким заклинанием, которое знал каждый первокурсник в Хогвартсе. Гермиона становилась такой же рассеянной, как и все ее легкомысленные однокурсницы. И ее это явно не устраивало. Она тихими шагами вышла из душевой комнаты, не закрыв до конца ветхую дверь, которая теперь скрипела на весь этаж, резав слух. Гермиона уверенно двигалась в сторону комнаты, которую делила с лучшей подругой, дабы сложить поношенные вещи, и наконец-то спуститься вниз на кухню. К слову, сегодня в поместье было необычайно тихо, и не были слышны приглушённые голоса волшебников, которые тут обитали. Даже ароматный запах еды больше не просачивался до их этажа через щели в лестнице. Гермиона почувствовала, что сегодня что-то было не так, хоть и сомневалась что это все не было попросту больным плодом испорченного воображения, или параноидального расстройства. Но все же, она ускорилась и быстрыми шагами, которые казались неумолимо громкими, девушка дошла, нет, добежала до двери кухни, которая была еле приоткрыта. В сердце моментально ожила лёгкая паника, когда она вошла в комнату, одарив нескольких волшебников удивлённым, слегка перепуганным взглядом. Атмосфера жизни покинула ее в один момент, когда она заметила, что все присутствующие молча сидели, раз за разом окидывая друг друга опечаленным взглядом, в котором читался страх и обречённость. Ни на одном лице не сияла улыбка, нигде не были слышны беседы, которые обычно заполняли все пространство. Никто больше не шутил, все просто молчали. Были слышны лишь приглушённые постукивания кончиков пальцев по дереву и чьи-то жалобные всхлипы, которые заставили Гермиону бегло осмотреться вокруг. Молли Уизли, всегда счастливая женщина с лучезарной улыбкой, стояла в сломленной позе где-то у самого края комнаты, подтирая промокшей насквозь салфеткой скатывающиеся слёзы из добрых глаз. Каждый волшебник подходил к ней, ложа той руку на плечо в поддерживающем жесте, в то время как миссис Уизли пыталась выдавить из себя лишь жалкое подобие той улыбки, которая была ей присуща. Гермиону сковал страх, а карие глаза начали выискивать в толпе родные лица. Но никого из ее близких людей здесь не было. Ни Рона, ни Гарри, ни Джинни. Даже Драко сейчас отсутствовал. Это выбивало ее из колеи, о чем говорила заметная дрожь в хрупких руках, и испуганный, ничего не понимающий, взгляд. Сердце колотилось так, что всерьёз норовило проломить грудную клетку и пуститься в пляс на пыльных досках, которые поскрипывали при каждом шаге вдоль. Когда к Молли подошла очередная ведьма, и принялась тихо шептать что-то, женщина не смогла подавить очередной всхлип и зарыдала с большей силой, больше не стараясь себя сдержать. На лице волшебницы, которая надеялась хоть как-то поддержать миссис Уизли, было видно ошеломление и незнание что делать дальше, продолжать говорить или все же помолчать, что казалось сейчас намного тактичнее и лучше. Сердце все ещё бешено стучало в груди. Все вокруг начало расплываться и ускользать из поля зрения. Ей хотелось бежать. Бежать куда-то, делать что-то. Гермиона не понимала происходящего, и совершено не знала, что случилось, но она чувствовала — все было плохо. Ей нужно было отыскать кого-то, кто вёл бы ее в курс дела. В ней поселилась надежда, что возможно она сможет помочь, или же правильно поддержать. Но ценная и сильная поддержка — не было коньком Гермионы. Она чувствовала себя напуганной и слишком уязвимой. Развернувшись на пятках, девушка подошла к первому попавшемуся человеку, и тихо прошептала вопрос, надеясь на удовлетворительный ответ. Она хотела узнать, где находится Джинни. Но все просто сжимали плечи, отрицательно кивая, говоря о том, что они ничего не знают. Черёд внепланового опроса дошёл до немолодой волшебницы, имя которой Гермиона не помнила, или вовсе не знала, от чего ей на миг стало неловко и стыдно. Но противоречивые чувства не могли сейчас ею управлять, поэтому девушка решительно подошла к той, озвучивая самый актуальный на данный момент вопрос, не удосужившись даже поздороваться или представиться. — В последний раз я видела эту рыжеволосую девушку, когда она стремительно поднималась по лестнице вверх. Мимолётно кинув женщине горькое «спасибо», Гермиона помчалась по лестнице вверх, игнорируя отдышку и колкую боль в теле, которое было покрыто шрамами. Да простит ее Помфри, которая настоятельно просила молодую ведьму соблюдать режим и не пренебрегать нужным лечением. Едва не споткнувшись, девушка продолжила свой путь, стараясь подняться по ветхой лестнице быстрее. Но когда она уже откровенно задыхалась, ей пришлось сбавить темп, и придерживать ватное тело вцепившись в деревянные поручни. Гермиона ненавидела быть «больной», либо неспособной к быстрому мышлению и мозговому штурму. Ненавидела свою плохую физическую подготовку, осознавая, что сама же и виновата в том, что погубила свои силы. Ну и какой с неё тогда боец? Наконец-то поднявшись на самый верхний этаж, где жил Драко Малфой, сознание подсунуло ей воспоминание о том, как рыжеволосый друг разбил нос блондину, ненароком выбив к черту из Гермионы всё, оставив лишь пустоту. Воспоминание о горькой ухмылке Драко, которой он так часто ее одаривал. На радостную улыбку Гермиона видимо не заслуживала, раз уж ее несостоявшаяся любовь дарила ее кому-то подобному Джонсон. Словно опомнившись, Гермиона моментально попыталась очистить разум от неуместных мыслей, и на удивление, те покинули ее довольно быстро, обещая, что придёт время и они обязательно вернуться доводить девушку до ручки. Темп ходьбы стал медленнее, а шаги все тише, будто она боялась, что создаст лишний шорох, или снова столкнётся с Драко, который решит покинуть свою комнату именно в этот момент, выйдя из-за угла запылённого коридора, в котором царили пауки, старательно выплетая узорчатую паутину. По коридору тянулось две выцветшие двери, и Гермиона осознала, что совсем не помнит, какая из дверей являлась входом в покои блондина, которого она не сильно уж и хотела видеть сейчас. Но возможно, где-то, за одной из этих деревянных дверей, сидит ее лучшая подруга и плачет. Но только вот что является причиной? Плюнув на все лишние домыслы, Гермиона аккуратно, но смело приоткрыла одну из этих дверь, и тихонько, дабы никого не спугнуть, вошла внутрь. Темная, довольно просторная, но чересчур пустая комната, в которой от слова совсем не было нотки уюта, освещалась лишь слабым отблеском солнца, которое пробивалось сквозь приоткрытого окна. Чёрные, словно смоль, шторы закрывали весь вид, который можно было бы лицезреть из весьма широких окон. Недалеко от окна, которое было прикрыто атласными портьерами, повернувшись ко входу спиной стояла женщина с длинными белыми волосами, собранными в элегантную причёску, которые слишком ярко выделялись на контрасте с длинной в пол чёрной мантией, и темным интерьером комнаты. Нарцисса Малфой. Женщина явно не замечала лишнего присутствия, либо старательно делала вид, что не замечала. На ней была закрытая одежда, но Гермиона буквально видела, какая худоба скрывалась под ней. Нарцисса Малфой стояла в сломленной позе, со сгорбленными плечами и опущенной вниз головой. С изящной причёски небрежно выбивалась одна единственная тёмная прядь. Даже будучи в таком положении, в женщине были заметны аристократичные повадки, и былая красота. Длинные, худые пальцы были облачены в велюровые перчатки, цветом подобранным под ее одеяние. На левой руке, на безымянном пальце, поверх перчатки виднелся перстень с внушительно большим камнем. Обручальное кольцо. Драгоценный камень неописуемо красиво сиял даже в таком приглушенном свете, слепя глаза. Гермионе стало не по себе от увиденного. В ней поселилось чувство того, что она увидела то, что ей в априори видеть нельзя. Будто она сейчас подсматривала за чем-то безгранично личным. Словно раскрывала чужой секрет. Она должна уйти. Не поворачиваясь, Гермиона аккуратно, стараясь не заскрипеть половицами, двигалась назад, входя в раму двери. Но все пошло не по плану, когда острый локоть больно ударился об стену издав глухой звук. В миг, на неё обернулось испуганное, такое же белое, как и волосы, лицо. Нарцисса была в разы бледнее, чем Драко. Серые глаза смягчились, когда женщина поняла, что ей не угрожает опасность. Ещё мгновение она осматривала молодую девушку, прежде чем заговорить. — Гермиона? Так ведь? Гермиона лишь кивнула головой, в миг разучившись говорить. — Мой сын так много о тебе рассказывал… Вы, должно быть, очень близки? — Мы с Драко были лучшими друзьями. Ключевым словом стало «были». Всего на секунду в серых глазах, таких же как и у Драко, замер вопрос. Но женщина легко его смахнула, так же, как и волосы, которые выбивались из элегантной причёски, и противно застревали в ресницах создавая дискомфорт. — Он переживает сейчас не лучшие времена. Прошу… Не злись на него. После сказанных Нарциссой слов, Гермионе стало плохо. Она видела, насколько изнеможённой была мать ее лучшего друга, и от этого невольно поёжилась. Видимо, Гермиона не осознавала и доли того, что происходило с ним и его семьей. Все прошлые обиды девушки на не уделенное ей внимание, вмиг показались величайшим идиотизмом и детской глупостью. Болезненное, ледяное ощущение пустоты распространялось, достигая ее грудной клетки, пока дыхание не стало мучительным. Ей было не по себе. Гермиона хотела покинуть эту комнату. Выйти отсюда на свежий воздух, чтобы разобраться во всех этих смущающих эмоциях. Но при этом она хотела остаться здесь, замерев и не двигаясь с места. Она никогда не испытывала ничего подобного. Стоя вот так, в ступоре, Гермиона чувствовала, как в носу защипало. Ей хотелось расплакаться прямо здесь, дать в очередной раз волю эмоциям. Но она сдержалась. — И..Извините. Мне пора. И она быстро покинула комнату, даже не взглянув напоследок в глаза Нарциссы. В Гермионе что-то сломалось. Что-то внутри явно разбилось вдребезги, а в голове начали всплывать картинки увиденного. Грустных, но сильных, серых глаз, которые стали ей родными ещё на первом курсе, в том самом купе, в которое она случайно забрела. Он был так похож на свою мать. Драко выглядел таким же отчаявшимся, когда смотрел на нее, и таким бледным, словно его сердце вырезали из груди, и он истекал кровью. Гермиона порывалась сбежать и запереться в своей комнате, но разум вовремя напомнил ей о целе визита на последний этаж поместья. Джинни. Она должна была отыскать Джинни. Девушка быстро прошла вперёд, не оглядываясь назад, прежде чем заметила ещё более ветхую лестницу, чем та, которая вела по этажам. Она сделала вывод, что эта вела на крышу дома. И не ошиблась. Гермиона медленно поднялась наверх, боясь, что в любой момент ступени могут обвалиться, а острые деревянные прутья вонзиться в неё. Но ничего не произошло, и девушка облегченно выдохнула. Тёмные, вьющиеся волосы моментально подхватил легкий ветер, развеивая те по девичьему лицу. Перед ее глазами предстало большущее поле, которое видели лишь волшебники, так как само их убежище находилось в одном из населённых маггловских пунктов. Голубое небо было ослепительно сияющим, от чего Гермиона сузила глаза и немного поморщилась. На самом краю крыши сидела Джинни, волосы которой были завязаны в небрежный пучок. В тоненьких пальцах дымилась сигарета, которая стремительно тлела, а где-то сбоку валялась полупустая бутылка крепкого вина из личных запасов подруги, которая выглядела так, словно в любой момент могла спрыгнуть и разбиться насмерть где-то на бетонных плитах, которые находились под домом. — Джин… Подруга резко обернулась, опасно свесив ноги вниз. Ее лицо дрогнуло, но она не отвернулась. Лишь махнула рукой в приглашении разделить с ней остатки красного вина, которое осталось розовым пятном на губах рыжеволосой девушки. Гермиона заметила, что та определено плакала. Веснушчатые щёки были красными, а глаза питали влагу. Хотя, может быть, всему виною был хмель и ветер, от которого у гриффиндорки противно слезились глаза, обдавая неприятной режущей болью. Девушка аккуратно подошла, и без тени страха свесила ноги вниз точно так же, как и ее подруга. Джинни окинула ее одобрительным взглядом, и протянула той не докуренную сигарету, которая все еще дымилась. Гермиона еще немного колебалась, прежде чем принять дружеский «подарок», но все же крепко затянулась и чуть не выплюнула раненные лёгкие, которые все еще отходили от полученных недавно ран. — Они схватили отца. В этот момент сердце Гермионы рухнуло вниз, остановившись где-то в районе пят. Она вопросительно взглянула в глаза Джинни, прося о подробностях. — Тебя вчера не было на ужине. — рыжеволосая девушка посмотрела куда-то вдаль. — Мы, как и всегда, сидели и тихо обсуждали что-то неважное, как и все остальные присутствующие. Мама не находила себе места целый вечер, будто что-то чувствовала… Джинни замокла всего на секунду, затянувшись новой сигаретой, которую достала из кармана. — Ужин подходил к концу, когда в комнату влетел Ремус. Он был весь грязный, подранный. Вещи испачканы в засохшей крови. На лице множество мелких царапин. Мы все очень испугались. Ее речь прерывалась, когда она старалась подавить всхлипы, либо вдохнуть свежий воздух, который, как казалось гриффиндорке, был насквозь пропитан сигаретным дымом и неприятным запахом табака. Гермиона аккуратно положила свою руку на ее плечо, когда Джинни подняла на неё благодарный взгляд. — Я ещё не знала о том, что оказывается он уходил вместе с моим отцом. Ремус все рассказал. Рассказал, что они с папой наткнулись на Пожирателей. Они старательно боролись, но их было всего двое, в то время как Псов было уйма. Они добили Ремуса, и забрали отца. На последних словах, губы рыжеволосой девушки дрогнули, а предательские слёзы все таки стекли тонким ручьём по красным щекам. Джинни нервно кусала губы до крови, а зелёные глаза были по прежнему устремлены вдаль поля, где виднелись редкие деревья, или никогда не цветущие кусты. Ее тело неистово трясло, и Гермиона попыталась оттащить ее подальше от самого края крыши, боясь о том, что та случайно, или намеренно, сорвётся вниз. Они обе молчали, не зная, о чем дальше говорить. Гермиону окутывало чувство вины за то, что та не в силах словесно поддержать девушку, и поэтому нервно сглатывала тошнотворный ком в горле. Хоть и понимала, что в таких случаях слова могут только навредить. Где-то в основании позвоночника медленно поднимались вверх ледяные щупальца, распространяя боль по телу. Как будто она была заражена чем-то, что пыталось свести ее с ума, неторопливо окутывая ее организм. Гермионе было страшно и плохо. Теперь она сполна понимала происходящее, сжимавшись от паники, которая потихоньку накатывала ее. Долго не решаясь что-либо сломать, чтобы не испортить то, что уже было не в порядке, она просто молчала, крепко держав подругу за руки, и всячески старалась оттянуть ту подальше от края крыши, который опасно покачивался от разбушевавшегося ветра. Но тело Джинни ее не слушалось, и она скатывалась все ниже и ниже. Когда бёдра подруги почти что свесились вниз, Гермиона резко подлетела, и так сильно дёрнула Джинни на себя, чуть не повалившись назад. Но куда лучше было упасть спиной на камни, чем полететь заодно с девушкой вниз, и в итоге распластаться на бетоне в окружении своей же крови и сломанных костей. Джинни все так же молчала, лишь изредка громко вдыхая холодный воздух, от которого по всему телу выступали мурашки. Она не обратила внимания на то, что была в мгновении от верной гибели. Казалось, словно Джинни было больше нечего терять. Словно она была бы и не против свалиться откуда то, либо же навсегда исчезнуть, окунувшись в иной мир, в котором никто не знал что творится. Словно она тоже сдалась. Вокруг все казалось неживым. Ненастоящим. — Гарри и Рональд вызвались добровольцами на задание по поимке Псов и вызволению отца. Они в опасности, хоть и скорее всего, будут до конца это отрицать. — Но… Как? Почему никого не уведомили о сборе волшебников? Я хочу пойти. — Тебя не взяли бы, Герм. Даже Малфоя не взяли. При упоминании последнего внутри девушки словно что-то пошатнулось. — Почему? Почему его никуда не берут? — Наверное, Грюм опасается что тот нас предаст, и примкнёт к Лорду. Малфой здесь будто пленник. У Гермионы пропал дар речи от резкого откровения лучшей подруги. Почему она раньше об этом не думала? Теория Джинни звучала весьма правдоподобно, и Гермиона даже опешила от этого. Неужели его здесь принудительно удерживают, словно пешку в великой игре? Может быть, Драко был не больше, чем туз в кармане Аластора и Кингсли, которые планировали в будущем сыграть не на жизнь, а на смерть. Ей было так больно от подобных рассуждений. Война походила на бездну: она поглощала все вокруг. Но этого было все равно мало. Ей всегда требовалось больше жертв, ещё чьих-то жизней, еще больше крови. И кто-то обязательно будет должен играть роль расходного материала. Кто-то в любом случае пожертвует чем-то. Кого-то в любом случае используют в качестве сильного оружия против соперника. Она боялась, что этим «кем-то» будет Драко. Или Нарцисса, которую девушка увидела впервые, но прониклась ею настолько, что начинала переживать за участь той в этом безумстве, которое нужно было остановить. И Гермиона понимала, что ни один из них не застрахован. Не застрахован от безумных идей Аластора. От его сумасшествия, которым он совсем каплю, но походил на такого же монстра, как и сам Темный Лорд, ведь они оба не видели особой ценности в жизнях людей. Особенно, если погубленная жизнь принесёт хоть какую-то, но победу. Несомненно, Грюм боролся против Зла, поддерживая и обучая сторону Добра. Но какова цена? Главный из Ордена всегда отличался удивительным хладнокровием и чёткой рассудительностью. И Гермиона очень старательно пыталась верить в то, что план Грюма приведёт их к победе, без большого количества смертей ни в чем невинных людей, которые не заслуживали и капли происходящего ужаса. Но с каждым днём, с каждым событием, ей становилось только хуже, и страшнее. А теперь, когда в мерзких и жестоких лапах приспешников Лорда был Артур Уизли, прекрасный муж и любящий отец, а где-то на фронте служили ее лучшие друзья, Гермионе хотелось разорваться от страшного чувства незнания будущего, которое ее пугало и превращало в законченную параноичку. *** Прошло три мучительных дня, прежде чем Гарри отправил письмо совиной почтой прямо в их с Джинни комнату. Руки последней сильно дрожали, когда она подняла потускневший конверт, от которого веяло запахом свежих чернил и векового мха, предпринимая попытку открыть письмо, которое каждый раз выскальзывало из ее ладоней. На бледном лице залегли тёмные пятна, дающие понять о том, что все эти три дня она плохо спала, и совсем ничего не ела. О чем тут говорить, если рыжеволосая девушка даже не выходила из комнаты, и всячески отпиралась от обеспокоенной матери, приносящей ей завтрак, обед и ужин прямо в кровать. Гермиона ловко словила письмо, которое охотно норовило упасть уже в пятый раз. Ее руки тоже дрожали, но она смогла с первого раза аккуратно разорвать конверт, и прочесть в слух написанное: «Джин, Герм… Я прошу вас не волноваться обо мне и Роне. У нас все под контролем, мы живы и целы. Обстановка конечно напряженная, но я уверен, мы со всем справимся и вернём Артура домой целым и невредимым. Псы не настолько сильны, как кажется со стороны. Мы регулярно их ловим, и отправляем к другим орденовцам, которые их отправляют кое-куда. Ради безопасности, писать о местоположении не буду. Джин, тут я обращаюсь уже к тебе. Перестань доводить себя до ужасного состояния. Я прошу тебя, регулярно питайся, побольше спи и не игнорируй мать. Ей сейчас как никогда важна поддержка своей семьи. Все будет в порядке. Мы скоро вернёмся.» После прочитанного, Джинни не вымолвила и слова за весь день. Но вечером, она все же поела, и крепко обняла мать.