Этой ночью

— Рин, ты завтра работаешь? — Риндо не успел зайти ещё, а она уже задаёт этот глупый вопрос. Он напрягается и сжимает челюсти, дабы не сказать ей что-то обидное, не довести до слез. За годы совместной жизни он хорошо знал, что она до чертиков ранима. И даже несмотря на постоянные ссоры — их перепалки были похлеще, чем у кошки с собакой за последний кусочек мяса. Она всегда находила, что ответить, не желая терпеть его выходки, не желая уйти от конфликта. Но он не мог, не выносил видеть её слезы после ссоры или хуже того, после очередной колкой фразы брошенной им во время перепалки. Но как же бесит этот вопрос, особенно, когда она задаёт его с завидной регулярностью. — Прости, — опускает голову, — Я не буду больше. Её уволили после трёх месяцев больничного и естественно написали не лучшую характеристику. Она же гордая и независимая, не будет просить у Риндо помощи, а так хочется в последнее время. Хочется тепла, объятий. Идёт на кухню, а так хочется свернуться клубочком на кровати, чтобы он был рядом и гладил её по голове, плечам, просто касался её, но сейчас нужно хотя бы ужин разогреть. Стоит у плиты и едва держится, её плечи немного подрагивают, а голова опущена, но как только она слышит шаги, сразу выпрямляется, убирая руку от лица, смахивая слезы, что ещё не успели скатиться по щекам. Накладывает и ставит на стол. Сложно, очень сложно держаться. Больно, будто сердце кто-то держит и сжимает, сдавливает и хватку ослаблять не собирается. Уходит. Риндо ловит её за руку, и тянет на себя, усаживая на колени. Крепко обнимает, не позволяя отстраниться. — Я верю в то, что ты справишься с этой проблемой сама и поэтому ничего не делаю. — целует в щеку и кладёт подбородок ей на плечо. — Есть планы на завтра? — отстраняется, ждёт, когда она повернётся и целует в губы.