Этой ночью

      Хаджиме открывает глаза, щека ужасно болит и чешется. Он поднимается на руках, кружево отлипает от лица, он потирает заспанные глаза и замечает спутницу, которой должна быть очередная подстидстилка на ночь, но видит девушку спящую рядом и с ужасом пытается вспомнить, что произошло. — Блять, — потирает заспанные глаза и пытается вспомнить, как они к этому пришли.       Её снова бросили и он снова не смог пройти мимо, а потом она впервые за долгое время напилась, а потом пьяные речи о том, что он единственный и не повторимый, после речи о том, что этот единственный и неповторимый урод — козлина, и никто ей не нужен.       А дальше слезы в рубашку, которая стоит больше, чем все её шмотки вместе взятые. Слезы и рассуждения, почему тот парень такой мудак. Слезы и ппричитания, слезы благодарности за постоянную помощь и терпение.       Всё продолжилось у него дома, ведь она пьяная даже стоять на ногах не могла, пришлось пожертвовать машиной.       «Да пофиг».       Дальше вещи в химчистку и новый поток слез и рассуждений о всех своих проблемах.       После её немного попустило и начались подкаты. Действительно, почему бы ей не воспользоваться им — самым последним запасным планом именно в этот момент. Когда она стоит полуголая, ведь вещи обезображены. Когда он еле затолкал её в душ, чтобы пахло не так отвратно. Когда она останавливает его, потому что не хочет оставаться одной.       Нельзя же её на диване оставить. Можно, но он не станет так поступать.       С кем угодно, но не с ней.       Хаджиме держится за голову, пытаясь дойти до момента, где он отпустил бразды контроля и ситуация пошла по пизде.       Но ничего не вышло.       Он ведь снял только платье. Футболку не одел. «Неужели не сдержался? Быть того не может» — Ммм, Коко? Лифчик не видел, найти не могу, — она смотрит на отпечатавшееся на его щеке кружево и мило улыбается. — не самая удобная подушка, — заключает девушка. В её глазах печаль, но она сильная и продолжает улыбаться. — ничего не было.       Коко облегченно выдыхает. Он бы себе этого не простил. — Ты просто забрал у меня лифчик, когда я… — она закусывает губу, опуская подробности своих приставаний. — и лег спать не обращая на меня внимание. Это знаешь ли обидно, — она дует губы, словно ребёнок.       Он бы ушёл спать на диван, но она просила не оставлять её. Коко легко усмехается, а после хитро, по-лисьи щурится. — Знаешь, — он валит её обратно, нависая сверху. Не видит страха или отвращения, а в голове мелькает «не сейчас», но разве можно найти момент лучше.       Хаджиме наклоняется ниже, соприкасается с ней носами, слышит, как громко забилось её сердце. — Обидно, что в мою сторону ты смотришь только под градусом и болью, что причиняют тебе другие, — теперь единственный вопрос в его голове «Зачем». В шутку это не переведешь, на признание это не похоже, но намёк настолько прямой, что прямее уже некуда. — Я не лезу к тебе, потому что ты вечно гонишься за Акане, — она делает тяжёлый вдох и поджимает губы. — Её уже нет, но ты продолжаешь жить ею. Я не хочу быть заменой, я не хочу чтобы ты видел во мне ее, ведь это гораздо больнее, чем то, что произошло вчера.       Хаджиме видит, как она пытается застегнуть этот злосчастный бюстгальтер. «Красный, так красиво смотрится на её коже»       Красными на её теле должны быть только его метки. — Прости за это. Сейчас, — глубокий вдох, там на рельсах кричать Инупи что-то пафосное было проще. — всё иначе. — Да-да, мы это уже проходили, — закатывает глаза. — «Ты говорил это раньше, а во сне шептал что-то про Акане».       Это правда.       Но сейчас он давит желание оправдаться. Ни перед кем и никогда, но сейчас, смотря на то, как она обнимает колени, слушая её голос, что затихает с каждым новым словом, ему хочется оправдаться. Только сейчас не время и это время не наступит никогда.       В оправданиях нет смысла.       Хаджиме касается её плеча, и уверенно смотрит в удивлённые замыленные слезами глаза. Другого шанса не будет. Он наклоняется ниже, обхватывает её лицо руками и почти шепчет: — Дай нам шанс.