Неукротимые драбблы

Я боялся лишний раз коснуться Вашей руки, чтобы не поставить в неловкое положение. Да что там — я не смел опорочить Вас откровенным взглядом, тогда как другие, те, кто никогда не считал Вас равным, без стеснения смотрели так, будто хотели показать — Вы принадлежите им. И не только смотрели, касались, будто не были воспитаны в строгости. А Вы принимали их недопустимое поведение с улыбкой и смирением, каждый раз находя оправдание и тому, кто смел поднять на Вас руку, и тому, кто, не замечая собственных грехов, судил Вас по своим представлениям о достоинстве и чести. Напыщенные, считающие себя лучше других индюки, от которых Вы были вынуждены скрывать свои постыдные, с их точки зрения, деяния. Ни один из них никогда не оказывался на Вашем месте, не родился в бедности и не сносил унижения день ото дня, продолжая оставаться терпимым к тем, кто не способен держать язык за зубами. Но каждый из них считал себя вправе судить Вас, и если один хотя бы делал вид, что слеп, закрывая глаза на очевидные вещи, то другой давил, пытаясь сломать. Я хотел собственными руками избавить Вас от этих лживых праведников, хотел очистить Вашу жизнь от тех, кто никогда не примет Вас таким, какой Вы есть, но мне приходилось стискивать зубы и смотреть, как Вы продолжаете прощать даже самые отвратительные поступки и слова своих названых братьев. Я приходил к Вам только днём, в приемлемое для бесед время, но наши разговоры были далеки от праведных речей Ваших братьев. Я знал, всегда, хоть и глубоко в душе, со мной Вы настоящий, такой, каким не показывались никому иному. Вы не боитесь говорить о своих планах открыто, не боитесь осуждения и знаете — я понимаю, что такое необходимые жертвы и как Вам самому нелегко. Каждый раз, сталкиваясь в дверях с Вашим вторым братом, приходящим под вечер, когда время приёмов завершалось, я чувствовал бессильную ярость. Представляя, как Вы скидываете перед ним одежды, иногда не в силах заставить себя уйти и слушая Ваши тихие стоны под дверьми личных покоев, я утешался лишь одной мыслью: обладая Вашим телом, глава ордена Лань не имеет понятия о Вашей душе и истинных намерениях. Я же знаю о них много больше и принимаю Вас любым, со всеми пороками и несовершенством. Хотя какое там — для меня Вы воплощённое совершенство. Все эти фальшивые насквозь праведники только и думают, что о бессмысленных, пустых церемониях, забывая о сути: если хочешь вершить великие дела, не бойся замарать руки. Вы никогда этого не боялись. Как и я, делая всё, что Вы приказывали мне. Не сомневаясь ни в едином Вашем слове. Наверное, пребывание в ордене Гусу Лань всё же научило меня терпению. Иначе как ещё объяснить, что однажды днём, застав Вас болезненно стонущим под Вашим старшим названым братом, я не бросился на него с мечом, а поймал Ваш взгляд и покорно вышел из покоев, плотно прикрыв за собой дверь. Как он смел касаться Вас так: пары секунд хватило, чтобы разглядеть следы от пальцев на бёдрах и шее, проступающие сквозь тонкую кожу синяки и искусанные в кровь губы. Меня трясло от ярости, а сознание, будто издеваясь, подкидывало картины о нас с Вами. Я был бы нежен, терпелив и мягок. Не смел бы причинить Вам вред. Первым делом я опустился бы перед Вами на колени. Вы достойны абсолютной преданности и поклонения, в этом нет ничего постыдного. Целовать Ваши тонкие пальцы — отдельное наслаждение. Когда во время советов я склонялся к Вам, слушая детали плана, а Вы поправляли волосы, мне точно не казалось: Ваши пальцы пахнут лёгким цветочным маслом. Головокружительный аромат. Следующие несколько ночей я не находил себе места, то и дело просыпаясь от жарких, удушающе-невозможных снов, в которых я любил Вас не только всей душой, но и всем телом — вжимая в тонкий шёлк простыней и шепча признания. Невозможное, невесомое, совершенное в своей идеальности счастье. Конечно же, не смел сделать ни намёка, ни жеста в Ваш адрес. Опорочить того, кто стал для меня единственной отрадой души, я не посмел бы и перед лицом смерти. В конце концов я убедил себя в том, что те, кто жаждет лишь Вашего тела, получают вежливые формальные улыбки, я же имею много больше: вижу Ваше раздражение, усталость, острый и коварный ум — искренность. И всё же, когда Вы решились избавиться от того, кто посмел причинить Вам боль, я ликовал и едва мог скрыть свой восторг. С каким же наслаждением я помогал Вам разбрасывать по разным сторонам света части тела того, кто считал себя вправе касаться Вас грубо, бесцеремонно, неуважительно. Было в этом что-то сродни чувственному наслаждению, я ощущал, что стал к Вам ещё ближе. И это чистая правда. Все те годы, что я находился рядом, Вы дарили единственному оставшемуся в живых названому брату своё тело, касания и насквозь фальшивые, наигранные улыбки. Я же получал ошарашивающую искренность и готов был делать что угодно, лишь бы Ваша благосклонность и поддержка оставались со мной. Ведь ни принятое добровольно проклятье, ни несбыточность моих мечтаний не имели значения. Для меня ничто не имело значения, кроме Вашего благополучия и нашей общей цели, которой мы добивались шаг за шагом. Судьба несправедлива и зла, иначе как объяснить, что первое касание, заставившее меня вздрогнуть и пошатнуться, я получил от Вас в столь плачевных обстоятельствах. Вам было слишком больно, чтобы сдерживаться, и Вы потянулись ко мне, как к своей единственной опоре. Ведь так оно и было. Даже с Вашего сиятельного старшего брата слетела маска добродетели, а я был рядом. Как и всегда. Когда Вы, плача от боли в обожженной руке, настояли на том, чтобы я обработал свои раны, я не сдержался и сам взял Вас за руку, второй раз за несколько минут. В Ваших глазах мелькнула то ли печаль, то ли сожаление, я не смог понять. Но испытывал сходные чувства — жаль, что я потерял так много времени и не был решительнее раньше. Тогда, возможно, Вы провели бы годы со мной, а не с тем, кто предательски приставил меч к Вашему горлу, несмотря на всю Вашу помощь. И если мне доведётся спасти Вас, пусть даже ценой собственной жизни, я буду всё так же уважителен, но больше не стану скрывать своих чувств. Ни в завершении этой жизни, ни в следующих.