Неукротимые драбблы

В происходящем между нами никогда не было страсти. Любовь, нежность, глубокое понимание и принятие — можно долго подбирать слова, пытаясь дать имя тому, что в этом не нуждается. Мы были друг для друга целым миром, полностью замкнувшись в собственных границах и иллюзии душевного комфорта. Тогда мне казалось — правильнее того, что происходит, и быть не может. Мы ходили на ночную охоту только вдвоём, вместе играли на гуцине и смогли создать идеальный дуэт циня с флейтой. Такой же идеальный, подходящий друг другу, как мы сами. У нас не было желания ступить и шага за стены собственной отчуждённости, нарушать покой полного растворения в единственном партнёре и познавать этот мир и себя иначе, нежели друг через друга. Тебе рано пришлось повзрослеть и столкнуться с потерями, а я пытался помочь и сам не заметил, как мы перешли черту. Не помню, кто из нас первый сорвался в эту пропасть, но когда ты робко задал вопрос о том, легко ли я справлялся со своим телом, когда его одолевало желание, меня словно обожгло изнутри. Ты никогда не понимал, насколько привлекательным создала тебя природа, а я, глядя на твой сосредоточенный взгляд, слегка сведенные от беспокойства брови и самую малость разомкнутые чувственные губы, терял остатки разума. Моё желание объяснить тебе всё то, чему обязаны были уделить время родители, вылилось в недопустимые вещи. Я убеждал себя, что, целуя твои мягкие губы, я просто даю наставления младшему брату и не делаю ничего дурного. А реакции собственного тела я просто ещё не научился должным образом контролировать. Удобно было оправдывать себя тем, что наша разница в возрасте всего три года и я пока не достиг всех высот самосовершенствования. Тебя оправдывать было ещё легче — ты оставался для меня младшим, тем, кого нужно оберегать. Хотя ты всегда выглядел и вёл себя старше своего возраста. Тебе нравилось имя Ванцзи, так ты чувствовал себя более значимым, более самостоятельным. Я не спорил, не пытался говорить тебе «А-Чжань», как в детстве, но называл тебя взрослым именем с большой нежностью. Так что «Ванцзи» вряд ли звучало солидно из моих уст, но ты не возражал. Ты был единственным, кто звал меня детским нежным именем Хуань, признаюсь честно, сейчас мне этого не хватает. Но тогда, в нашем потерянном прошлом, всё было иначе. Тогда мы сами — это всё, что у нас было. Я приходил к тебе каждый вечер и не так важно, чем именно мы занимались вместе — музыкой, каллиграфией или познанием собственной чувственности. Всё это в равной степени будоражило и приводило в эйфорию, близкую к совершенству. И чем больше мы растворялись друг в друге, тем страшнее становилось выходить во внешний мир. Казалось — стоит сделать одно неверное движение и все узнают о нашей тайне, испортят всё и опорочат тебя. Я стал замечать, что не стремлюсь заводить новые знакомства, а посещая учебу, всё чаще думаю о том, как скорее уйти и оказаться рядом с тобой. Однажды, когда я в задумчивости вместо изучения трактата о монстрах нарисовал тебя в сползшем с одного плеча ханьфу, дядя едва не увидел рисунок. Только усердные тренировки и моя быстрая реакция спасли нас от разоблачения. В тот момент что-то во мне перевернулось и я решил спасать нас. Ни с кем не посоветовавшись и, главное, ничего не сказав тебе. Я сам виноват в том, что потерял с тобой связь. В попытке убежать от самого себя и спасти твою не нуждающуюся в этом репутацию, я причинил тебе боль. Мне оказалось несложно познакомиться и сойтись в общих устремлениях с некоторыми учениками из других кланов, прибывшими на обучение. Особенно моё сердце тронул сын главы ордена Не. Казалось — нет в мире ни одного столь не похожего на меня человека, но его взгляд на этот мир и яростное желание добиваться справедливости во что бы то ни стало волновали мою душу. Я стал больше времени проводить с Минцзюэ и всё позже приходить к тебе, отговариваясь большим объёмом заданий. Мне казалось — если я начал видеть мир не только в тебе, ты тоже со временем научишься этому. Но я ошибся, и эта ошибка стоила мне твоего доверия навсегда. После мне оказалось трудно расстаться с Минцзюэ-сюном, который занимал всё больше места в моей жизни. Когда срок его обучения подошёл к концу, он, дойдя до ворот Гусу, порывисто, как умел только он, притянул меня в объятия и прошептал: — Приезжай в Цинхэ как можно скорее, хочу показать тебе наши места для охоты. Сходим вдвоём, мне нравится, как у нас получается работать в паре. Я опешил, и Минцзюэ-сюн, кажется, почувствовал, что сболтнул лишнего. Он уже знал, что для меня парная ночная охота не просто тренировка навыков, а нечто большее. К тому же я упоминал о том, кто является единственным моим партнёром. Для него не было ничего удивительного в нашем с тобой желании охотиться вдвоём, он и сам был бы рад ходить на ночную охоту с братом, но тот ещё мал и не блещет талантами к заклинательству. Но его предложение не являлось чем-то обыденным, оно было так же запретно, как наша с тобой связь. Я думал, что Минцзюэ отступит, увидев, как смутил меня, но он лишь отошёл на более почтительное расстояние, а взгляда не отвёл: — Я буду ждать тебя, Сичэнь, когда бы ты ни решился. Глядя Минцзюэ-сюну вслед, я чувствовал, как земля постепенно уходит из-под ног и я перестаю ощущать прежнюю безмятежность и уверенность. Моё сердце разрывалось между любовью к тебе и новым пугающим чувством к чуждому нашему миру человеку. Возможно, я бы так и не решился на поездку в Цинхэ, если бы не один случай. Наши парные медитации почти каждый раз переходили в изучение границ допустимого, этот вечер не стал исключением. Ты сидел на коленях, недвижимый и прекрасный, словно высеченное из камня изваяние, я же покрывал твою шею и плечи поцелуями, каждый раз радуясь, когда ты не мог скрыть сбившееся дыхание. Эти моменты слабости позволяли мне лучше узнать твои чувствительные места и в следующий раз проявить больше старания. Мы так увлеклись друг другом, что не услышали шагов и только вежливый, формальный стук в дверь привёл нас в чувства. На тебе не было верхнего одеяния, мой же вид — растрёпанные волосы, пунцовые щёки и неряшливость в одежде — выдавал нас с головой. Единственное, что я смог придумать в той ситуации, стоило дяде нескольких седых прядей, но всё лучше, чем узнать правду. Я повалил тебя на пол и, шепнув: "Дерись!", начал кататься вместе с тобой по полу. Я знал, как сильно нас накажут за драку, но пусть лучше так, чем выдать истину. Тогда я попытался взять вину на себя и рассказал дяде, как разозлился из-за твоего нежелания общаться с другими учениками и неодобрения моей дружбы. Наверное, дядя после этого начал считать меня глупым и несдержанным, но мне было всё равно. Свои триста ударов я вытерпел молча, а вот глядя на твои, едва мог сдерживать слёзы. Ты тогда не ответил дяде ни на один вопрос. Да и что ты мог сказать? Лгать ты никогда не умел. Решение ехать в Цинхэ, долго и мучительно прораставшее в сердце, с этого дня лишь укрепилось. Между нами всё будто осталось по-прежнему, но я начал отдаляться, разрывая эту связь мучительно, по одной тоненькой нити. Я знал — если скажу тебе о своих сомнениях и страхах, ты либо замкнёшься в себе окончательно, чувствуя вину за мои страдания, либо расскажешь обо всём дяде. И это убьёт его. Потому я решил, что есть третий выход. Тот, где ты станешь считать меня легкомысленным предателем. Я несколько раз порывался сказать тебе, что уезжаю, но так и не решился. Этот вариант казался мне лучшим, потому что моя слепота не позволяла видеть полной картины. Сбежав в Цинхэ на ночную охоту и задержавшись там на неделю, я забыл о своих печалях и сомнениях, но не забыл о тебе. По возвращении, кроме наказания от дяди, меня ждало более страшное — от тебя. Первым делом я решил проверить, как у тебя дела, и, зайдя в твою комнату, не узнал её. По ней будто прошёл ураган. Все обычно разложенные в идеальном порядке вещи были разбросаны, столик перевёрнут, а порванными клочками бумаги усеяны весь пол и кровать. Ты сидел посреди этого бардака в идеальной для медитации позе и глубоко дышал, не открывая глаз и не подавая вида, что заметил моё присутствие. Когда я сбегал, то думал лишь об одной из сторон нашей ситуации, но совершенно забыл о твоих особенностях восприятия. Все, даже самые мелкие потери, с которыми ты вынужден был смиряться, возвращали тебя в раннее детство, к потери матери. Возможно, когда я перестал приходить к тебе по вечерам и исчез, ничего не сказав, ты решил, что потерял и меня. Я был слеп и наивен, полагая, что ты разозлишься на меня за безрассудство и немного отдалишься. Ты не злился, не проявлял совершенно никаких эмоций и не высказывал мне претензий. Ты просто перестал со мной разговаривать, полностью замкнувшись в себе. С тех пор все мои попытки снова найти к тебе подход терпели неудачи. Ты так и не высказал мне упреков, но стал держаться строго официально, почтительно называя меня «брат», и никак иначе. Не знаю, на что я надеялся, сбегая, но точно не рассчитывал потерять тебя не только как родную душу, но и как близкого человека. Как бы я ни пытался вызывать тебя на разговор или снова найти подход, ты оставался безупречно вежлив, исполнителен и холоден, как высокогорный лёд. Наверное, появление Вэй Усяня должно было меня расстроить, ведь ты смотрел на него с той же заинтересованностью, что когда-то доставалась мне. Но я, как хороший старший брат, хотел для тебя лишь счастья и готов был сделать всё, чтобы ты снова почувствовал себя живым. И как бы больно мне ни было, я улыбался, глядя на то, какими долгими взглядами ты провожаешь этого ученика ордена Цзян. А то, как мне самому хотелось оказаться на его месте, пусть никто и никогда не узнает. Так будет лучше для всех.