Бесполезность плоти

Жизнь жадно кормится на мëртвой тишине,

впиваясь в кожу вострыми когтями,

вгрызаясь в плоть свирепыми зубами,

что сковывают клеток сеть цепями

и разрывают на куски частями,

сливая ненасытно кровь глотками,

усеивают почву семенами,

что прорастают колкими шипами,

уходят вглубь ветвистыми корнями

и искушают спелыми плодами,

заманивая райскими садами,

прельщающими сладкими губами,

нашëптывая лживыми речами,

являясь судьями и палачами..,

зияющими инфернальными очами,

трëхглавыми сторожевыми псами

с разинутыми алчущими ртами;

размашистыми мерными шагами,

ломающими кости под ногами,

по землям, что испещрены крестами,

скребущимися в муках мертвецами,

увязнувшими в гнили с их грехами,

в надежде тянущимися руками

с застывшими в агонии слезами,

кричащими беззвучно голосами,

не значащими ничего словами.

Смерть пребывает в гробовом молчании...

Даария Шнеур.

      ***

      Эмма – вот что за поистине удивительное существо было. Нельзя сказать, что всё началось с неё, но благодаря опыту работы с ней в докторе Лектере окончательно укоренилась вера в то, что замысел его, первые смазанные намёки на который происходили ещё из глубокого прошлого, вполне реализуем. Размышления об Эмме по сей день одаривали его чувством соприкосновения с неповторимым воздушным образом, что когда-то одухотворял и его самого, поднимая художника из недр его собственного существа. Романтичная натура было; кроткая и задумчивая. «Счастлив блаженный, но ещё счастливее тот, кто созерцает блаженного...» – быть может, и его бы она сделала счастливым... не будь Ганнибал хотя бы отчасти собой. К своему утешению, он давно приспособился к своей природе и научился выжимать капли удовольствия и из простого представления: что бы он чувствовал, если бы мог. Иллюзии, сплошь иллюзии его чувств. Порой ясное понимание этого ввергало в тоску – серую, такую невыразительную; и даже в неё он, увы, не мог окунуться всецело. Всякий, кем он когда бы то ни было оказывался хоть сколько-нибудь заинтригован, в недостаточной степени лишь поддразнивал его, жаждущий исступления, дух. Пожалуй, всё в чрезмерной трезвости, не по воле невосприимчивого к соблазнам, ума. Ума, во власти которого он каменел; и с неизбежным равнодушием встречал дыхание безысходности... В крайне редкие моменты существо его всё-таки расслаблялось, и, да, в эти моменты оно будто бы желало конфликта; раскола всего нутра, пустившего себе кровь. А в несоразмерно продолжительные периоды между этими мгновениями ему только и оставалось, что наблюдать раскол в других.       Он знал, что душа Эммы, при всей её однозначной светлой чистоте, соседствовала с дремлющим неподконтрольным мраком. И большую часть своей жизни Эмма напряжённо держалась как бы над ним – в миллиметре разлуки. Не сразу, но по мере того, как Ганнибал аккуратно (иначе обращаться с такими непрочными душами было недопустимо) и ненавязчиво располагал её к себе, она по частям открывала ему свой основной страх: однажды, будто бы со стороны, обнаружить в себе признаки отцовской наследственности; то признание, надо сказать, намекнуло и на талант, тогда ещё только формирующийся в ней, прагматика, потому как страх её предсказывал конечную форму Йенса Ларсена задолго до его полного становления.       Справедливости ради, наглядные признаки его зачинающейся будущей ипостаси присутствовали и в поведение Йенса тех лет. Эмма, до поры с настороженностью относившаяся к своему психотерапевту – другу отца, одним днём, во всех откровениях чистой наивности рассказала, слёзно рассказала о том, как её, неизменно степенный отец, однажды вдруг (без каких-либо предвестников столь серьёзного срыва), взбешённый, схватился за клетку с певчей канарейкой, щебечущей в страшном предчувствии, и что есть мочи несколько раз ударил ею о стену, пока от клетки не остались одни лишь обломки, похоронившие под собой любимицу его дочери. Эмма не помнила сами роковые секунды, в течение которых происходили удары, словно бы ранимое внутренне око её памяти тогда крепко зажмурилось... и распахнулось только лишь на последствия. Ганнибал по-своему сопереживал ей; ему ли ни знать той едкой пустоты, что оставляет после себя уход объекта, в развитие которого было вложено непомерное количество сил, энергии и чувств.       Доктор Ларсен, конечно, не был интересен Ганнибалу в той же степени, что и его дочь, но ради последней приходилось какое-то время держаться его общества. Таким образом он и узнал, что для семьи Ларсен тогда выдался необычный, в некотором смысле даже переломный период. Сам Йенс внезапно оставил дом, оправдывая перед дочерью свой спонтанный отъезд внеплановой командировкой и оставляя её саму на попечение своего надёжного и многоуважаемого друга. По возвращении Йенса Эмма вскоре заметила, что её мать (хоть и оставившая её малодушно когда-то, однако время от времени, в тайне от бывшего мужа, посылавшая весточки подросшей дочери) совсем перестала выходить на связь. Йенсу, разумеется, стало известно от тех самых весточках, и благодаря им он, наконец, вышел на след беглянки. Но, вопреки ожиданиям, Ганнибал выяснил, что становление доктора Ларсена тогда так и не случилось; бывшая супруга его, предупредив приближение угрозы, сменила своё расположение до того, как было обнаружено прежнее – всё это произошло незадолго до инцидента с канарейкой.       Итак, Эмма, к своему несчастью, довольно рано убедила себя, что при некоторых обстоятельствах была способно уподобиться отцу. Навязчивые мысли; видения несостоявшегося будущего – всё это постепенно завладевало ею до паранойи. Живой пример – Йенс, – который она было вынуждена наблюдать изо дня на день, закономерно обострял её помешательство. Разрушительные психические процессы в конечном итоге начали влиять даже на её биологию. Таковое состояние Эммы оказалось выгодным Ганнибалу, и он поспешил уверить её в том, что располагает всеми навыками, необходимыми для блокировки тех или иных мыслей – в том числе и мыслей о членовредительстве. Но самым важным аспектом новой (возможной) формы их сотрудничества оставалось одно: её собственное желание преобразиться. Ему хотелось быть откровенным с ней, насколько это было возможно, и он предупредил: прежде, чем достичь «очищения», ей нужно было ступить во тьму, которую она всю сознательную жизнь избегала. Ганнибал объяснил, проводя доступную аналогию с травматологией: бывало, что кости после травмы, при не должном уходе и фиксации, срастались неверно, и тогда единственным выходом (чтобы у пациента появилась возможность вновь ровно ходить) было по новой сломать те же кости.       Доктор Лектер рассчитывал, что его тёплое участие и надёжное покровительство помогут Эмме смелее раскрыться своим страхам. Не столь решительно, как ожидалось, но, беспрестанно направляемая Ганнибалом, она порционно познавала почву своей истинной личности и одновременно с тем освобождала свою человеческую природу из-под власти детерминизма. Первое время всё действительно протекало в согласии с планами доктора. Он с удовольствием, уже предвкушая большее, наблюдал, как Эмма, истощённая физически, мгновениями сияла изнутри воодушевлением и отчитывалась, что чувствует себя словно бы прощённой чем-то свыше и за те грехи, которых ещё не совершала. Все её слова контрастировали с общим настроением того периода, когда были произнесены, – это был период предательства со стороны всего, чему она верила и самозабвенно служила; период обид и претензий к внешнему, что едва не начали развращать эту душу; и даже тело будто бы сквозь монотонный шум больничных приборов шептало ей по ночам, что ни её воля, ни её надежды – ему не закон. Но она всё превозмогала, заставляя верить, что её эго способно и готово осилить «превращение» – ведь, коснувшись мрака лишь уголком своего сознания, она уже находила там, посланные издалека, лучи первозданного света.       И сам Ганнибал тогда придавался мечтам – как редко ему приходилось обращаться к этому слову даже в своей мыслительной жизни, – что увезёт её в Италию; он почему-то издавна был убеждён, что начинать что-то по-настоящему новое и столь грандиозное нужно непременно в Риме. Там его художник должен в полной мере воскреснуть – не иначе, ибо в руках его окончит зарождаться непревзойдённое полотно. Там будет музыка, что возвратит всех к вершине человеческого бытия; в её бессловных мотивах сокрыто признание неповторимой куртуазной любви. На узких цветочных улицах и широких круглых площадях сойдутся компаниями и живые: искушенные, жаждущие обновления, туристы; гордые хозяева это нежной земли. Но всех благословят образы прошлого, ослепляющего своим величием до слёз. Мраморные, бронзовые – непоколебимые хранители вековой памяти; фигуры, всегда творившиеся из мёртвого холода, но души их бьются в металле и камне со всей страстью живого. Всё сдвинется к центру и покровительственно в круге замкнёт общечеловеческую неразделимую плоть, что хороша и в своём живом, и в посмертном цветении... В том же круге будет весело и беззаветно плясать и его собственное, завершившее путь обновления, создание. Волосы, потерянные при болезни, снова распустятся белым золотом на её славной голове; кожа,обласканная солнцем, по новому засияет. Она сделается похожей на него, что и впрямь нельзя будет не подчеркнуть родственного между ними... Только сохранившиеся, ясные голубые глаза принадлежали бы одной ей. Их робкий взгляд, выражение благочестия – ключ к обнаружению абсолютной подпокровной разницы между ними...       Надежа и красота его творческих стремлений разбились геометрический строгий минимализм уличных плит. Зачем же так бесславно? Почему не придержала своё отчаяние до иного антуража?.. Он хотел бы созерцать какую-нибудь сложную, замысловатую архитектуру, которая бы фоном обыгрывала все причуды изломанной фигуры. «Между мыслью – желанием совершить нечто дурное и самим действием очень тонкая грань. Пересечёшь и не заметишь...» – когда-то сказала ему Эмма; и сама, вероятнее всего, не ведала, что в ту минуту угадала ещё одно роковое обстоятельство своей жизни. Очередное соприкосновение со внутренним мраком случилось не вовремя. Ганнибала не оказалось рядом, чтобы сгладить ужасающее впечатление. После он, разумеется, провёл собственное небольшое расследование, восстанавливая те самые обстоятельства последних часов её жизни. К счастью, в его распоряжении всё ещё был сам Йенс, чей интерес к произошедшей трагедии был легитимным и не вызывал добавочных вопросов.       Причиной трагедии оказалась роковая нелепость, что губит жизни куда чаще, чем что-либо другое. Выяснилось, что в тот день дежурство приняла, известная среди коллег и пациентов своим сварливым нравом, Констанс Дэвис – женщина, также зарекомендовавшая себя циничными выражениями и фривольным, почти что хамским обращением с, и без того сломленными, невольными обывателями госпиталя. Очевидно, жалобы на неё поступали не раз, но руководство редко принимало их во внимание и предпочитало мириться с характером Дэвис, на что была пара причин. Во-первых, столь же опытную и стрессоустойчивую медсестру было сложно сыскать; на её место прибывали юные кандидатки, полные энтузиазма, человеколюбия и сострадания к пациентам, но, увы, эти нежные, чрезмерно мнительные создания недолго выдерживали наблюдение того, как развивается чужая болезнь, и скоро сами «сгорали» как мотыльки. Констанс же выигрывала у всех своей несгибаемой выдержкой. Казалось, и самое несчастное, обессиленное и покинутое существо не могло её разжалобит. Однако же, при всём том её никак нельзя было назвать натурой с садистскими наклонностями, падкой удовольствия, достигаемые через чьи-то страдания; и даже жестокосердной она не была, но – чрезвычайно тупа, глуха эмоционально ко всему окружающему. Она оставалась, так сказать, естественным образом холодна с обоих полюсов. Да, это была женщина с многолетним каменным налётом на сердце, что было намертво прибито к низким манерам однообразной тягостной повседневностью. Вторая же причина того, что никто не решался её изгнать, состояла в многофункциональности медсестры Дэвис, и её не претенциозности вместе с тем; вне своих основных обязанностей, она прекрасно по-мужски налаживала хозяйство госпиталя, ни разу не заикнувшись о надбавке.       В последний день Эммы она меняла, лопнувшие по неизвестной причине, лампы в её палате и непрерывно ругалась, почти что бранила саму мисс Ларсен, как если бы та была виной всех бытовых неурядиц, прибавивших труда мозолистым мясистым рукам медсестры. Следующее известно (собственно, как и сведения, приведённые выше) со слов самой Констанс, равно и сплетен её коллег: Эмма тихо встала с постели, поднял один из осколков лампы, отскочивший особенно близко к её койке, и со спины напала на медсестру, которая тем временем в сгорбленном прибирала прочий мусор, всё распространяя ругательства. Констанс впоследствии и в одиночку быстро управилась с тщедушной пациенткой, но за ту секунду, что потребовалась ей, чтобы сориентироваться, Эмма успела полосонуть её по руке. На крик вскоре сбежались санитары, но не их появление отрезвило мисс Ларсен. Она опомнилась почти сразу же, как только пустила кровь... Раскаяние её оказалось смертоносным. Констанс поспешила к заведующему, чтобы донести о произошедшем, но того на месте не оказалось. Эмму на время ожидания заперли в палате, но уже меньше чем через час доносить стало не на кого. Ганнибал знал, что в том истерическом состоянии, в котором, должно быть, тогда прибывала его Эмма, всё существо её рвалось к неясному действию. Связь между ощущениями, восприятием индивида и самой действительностью во время таких эпизодов расстроена критично.       Констанс, узнав, что вследствие громкого случая её собрались лишить за халатность права в дальнейшем осуществлять медицинские услуги, была возмущена и хотела в оправдание публично осветить инцидент с нападением пациентки, но главный врач - Оскар Барлоу, посчитавший, что такое заявление только усложнит их положение в суде, запретил самодеятельность. Он и прочие члены руководства решительно настаивали на том, что никаких аномалий в поведении Эммы Ларсен персоналом госпиталя никогда прежде не наблюдалось, следовательно, никто не мог предсказать трагичный исход. Справедливости ради, никто из них, в вправду не знал, что Эмма проходила терапию; в стенах госпиталя доктор Лектер представлялся исключительно другом семьи.       Итак, Йенс расправился с Барлоу, наконец пройдя становление. Ганнибал же в большей степени был заинтересован щёчками медсестры Дэвис, которые вскорости, по окончании судебного процесса, ему всё-таки довелось отведать. Хамы отчего-то имели особенно пикантный вкус... Но плоть Констанс оказалась слабым утешением, ничуть не насытившим его.       Образ Миши запечатлелся в его памяти в достовернейших чертах, но без всякого признака жизни. Призрак в бесконечных сознательных коридорах ничем не отличался от фотографии в альбоме. Как давно он не слышал её голоса, переливающегося ангельским звоном, и, казалось... начал забывать, хотя изо всех сил, что у него имелись, старался бережно хранить в памяти набор её личностных черт, понемногу обрисовывавшихся и к тому малому возрасту, в котором она ушла. Это было его дитя... После смерти Эммы пришлось снова отложить фантазии, имевший неоспоримую власть над ним, и ждать... Он перебрал столь лиц и столькими оказался разочарован прежде, чем осознал, что все эти годы глядел не туда; позволял себе обманываться наружными юностью, свежестью и невинностью, – но все эти души... о, они были слишком хрупкими, чтобы вынести такое испытание. Его цели был предназначен кто-то сильнее и выносливее. Душа, что уже претерпела не один перелом...

***

      Бессмысленный грубый набор звуков встречал его из кабинета. Похоже, кто-то с безжалостной страстью истязал его клавесин. Что ж, Ганнибал был готов извинить преступнице многое – в том числе и пытку над его чутким, восприимчивым к всякой фальши, слухом. С недавних пор беспорядок во всех своих кривых необузданных формах его манил... Он решил задержаться на входе; дверь была полностью открыта, так что никакого лишнего телодвижения совершать не пришлось.       Кейтлин, определённо, уже заметила его, но не подавала виду. Тонкие пальцы её, развязно пляшущие по клавишам, творили хаос... Хаос – пожалуй, и он порою способен одаривать покоем, стоит только прекратить попытки упорядочить своевольные, дикие явления в нём. И что могло быть лучше, чем позволить себе спокойно и смиренно закружиться в этом водовороте?.. стать его частью... Разбиться о его центр, где единственная опора для разума взрывается, испуская неисчислимые потоки, устремляющиеся в разные стороны только для того, что на один миг вновь встретиться на обратной стороне бесконечного... Да, иногда в этом беспорядке украдкой мелькало кое-какое знание музыки, но и зачатки простейшей техники нисколько не поправляли итоговое звучание.       – Умеешь играть? – голос его разом положил конец шуму.       – Слышно, что умею? – флегматичное лицо показалось над клавесином; эти глаза – неисчерпаемый кладезь вопросов, редкие ответы на которые только дразнили, но не объясняли вполне: что она представляет из себя (не качественно, но по своей безвременной сути), – да, они никогда прежде не всматривались в него столь пристально; он ощущал её взгляд, словно бы тот осел под его кожей и, нащупав давно истончившуюся нить, начал закручивать, усиливая натяжение.       Уголки его губ приподнялись в азарте.       – Ты проверяла меня.       – Равно как и ты, – вероятна, она намекала на тот тест – пустяк; невиннейшая из проверок с его стороны.       Кейтлин поднялась, напоследок как-то сиротливо огладила инструмент и принялась расхаживать по кабинету; походка её была медленной, несколько неустойчивой и крайне осторожной, как если бы на каждом шагу в полу её подстерегали невидимые полости; глаза осматривали всё по новому, сквозь какую-то мутную дымку.       – Один человек сказал мне, что, научившись играть, скажем, на клавесине, после ты без особого труда освоишь игру на любом другом клавишном инструменте – это так? – она задержалась перед прострелянным полотном с Перо, ущербность которого давно стала, по видению самого доктора, неотъемлемым достоянием его кабинета.       Ганнибал стянул с себя пальто, находя ему пристанище на спинке одного из кресел, и ответил:       – Отчасти... Если исключить тонкость и брать в расчёт лишь общий принцип. Это как с орудием убийства: холодное, огнестрельное – техники разные, но самым важным остаётся готовность осуществить задуманное. Это качество – есть подлинное оружие, а то, что у тебя в руках, – лишь вспомогательный инструмент, и он может быть любым, или его совсем может не быть... Как ты себя чувствуешь? – почти что без прелюдии поинтересовался он; надо сказать, его вопрос был куда резоннее, чем те, что задавала Кейтлин.       Она отошла к противоположной стене. На сей раз внимание её привлёк шкафчик, который он не так давно организовал, со стеклянными дверцами, открывавшими вид на множество канцелярских и медицинских принадлежностей. Дверца приоткрылась, и тонкие пальцы Кейтлин начали как бы бесцельно нырять вовнутрь, педантично расставленных, контейнеров с жгутами, шприцами и прочим. Ганнибал близко подошёл к ней, допуская, что и в нынешнем своём состоянии она могла повести себя неугодным образом.       – Как чувствую? Будто заново учусь ходить... Нет, осваиваю не только ходьбу, но и все те навыки, что для других элементарны.       – Это, должно быть, удручает...       – Сейчас, кажется, всё как-то иначе...       – А как было раньше?       – Не знаю, возможно ли это объяснить, – она закрыла дверцу, провела ногтём по стеклу, будто всё ещё не могла до конца убедиться в реальности, окружающих её, объектов. – Это было чем-то вроде осознанного сна; ты чувствуешь, что контролируешь его... но контроль этот неполон. Хочешь ты того или нет – в любую секунду можешь проснуться... или же наоборот беспробудно заснуть. Я... чувствую себя младенцем, – подытожила раздосадовано.       – Пожалуй, это определение близко к твоему настоящему положению. Разница в том, что младенец защищён от сомнений и страхов отсутствием осознанности, а ты – нет. Ты заново и слишком резко обретаешь её... – Ганнибал наклонился к ней, едва не касаясь задней части шеи кончиком носом; перестройка психически процессов могла бы отразиться и на физиологическом аромате... – Истинный страх вызывает перспектива не смерти, а самого перерождения и его последствий; страх изгнать в небытие характер, что так долго оберегал тебя, – выглянув из-за женского плеча, он поймал её взгляд в отражении стекла; – страх не узнать себя в новом лице, даже если в материальном мире это самое лицо не претерпело никаких видимых изменений.       – Она постаралась, чтобы мне было тяжелее узнать себя... – отчуждённо произнесла Кейтлин, легко пощипывая татуированную кожу на своих руках; взгляд её сделался остекленевшим, как если бы в действительности был способен перенимать качества объекта фокусировки.       Ганнибал мягко прошёлся костяшками пальцев вдоль её позвоночника, словно бы упрашивая пока ещё не уходить...       – Никто не происходит из пустоты... Каждый зависит от того, что дало ему начало; от общих законов того мир, что произвёл его... и вынужден мириться с неизбежным – смертью и телесным разложением. Но порою случается индивид, который может взбунтоваться против естественного конца. Он извращает свою форму, являющуюся связующим звеном с природой; оскверняет проклятый дар, ограничивающий его человеческое существо, словно бы только так может по-своему узаконить свободу... Должен признать, ты поразительно спокойна, учитывая все обстоятельства.       Кейтлин томно вздохнула, поддаваясь назад – на встречу его прикосновениям, которые он, бесспорно, должен бы был оборвать...       – Истерики излишни, если ты болен не первый год... Бывают хорошие дни, а бывают... другие.       – Хорошие это, вероятно, те, когда твоему расколотому разуму удаётся прийти к относительному единению, – предположил доктор, крепко придерживая её за бёдра, когда его собственное тело отозвалось предчувствием, что некоторые нарушения её моторных функций вот-вот снова дадут о себе знать.       – Нет, не так... Это всё та же игра: нельзя говорить, пока мяч в руках оппонента.       – Я полагаю, ты хочешь отобрать себе мяч насовсем?       – Ты всегда заходишь со спины... Все твои повадки кричат о том, какое место в цепи ты занимаешь. – Кейтлин повернулся и безнадёжно посмотрела на доктора, обделяя его вопрос, являвшийся, конечно же, большею свой частью утверждением, своим вниманием. И он сам, вероятно, впервые допустил к собственному вниманию мысль, что, если бы агент Эрли была целостна и здорова, ему бы, возможно, пришлось ожидать своего разоблачения многим раньше...       Она прошла к креслу Лектера, занимая его, и самому доктору пришлось обратиться к собственной уступчивости, чтобы согласиться на место, отведённое пациентам.       – Можно ли сказать, что теперь я иду на поправку?       – Ты сделала первый, но важный шаг к этому.       – И что же это за шаг?       Несогласный смешок протянулся к нему.       – Даже не знаю, та ли это дорога... Мне всё кажется: чем больше правдивой информации ты узнаешь о себе, тем меньше понимаешь себя же. Вся правда соткана из противоречий и непостоянства. А вот ложь... Она то и помогает не запутаться. Чтобы иметь возможность стабильно двигаться вперёд, нужно знать о себе хотя бы что-нибудь конкретное, и от этого отталкиваться. Но всё конкретное – ложное.       Ганнибал глядел на неё, по новому оценивая и определяя её безумие – тихое, уставшее... и чистое. Конечно же, если иные формы можно было бы назвать «грязными» – если так, то он мог дать определение и «грязному» безумию: именно оно отражалось в характерологической лжи, которая, в свою очередь, почти без разбора вбирала в себя все качества окружающего, едва фильтруя. Адаптация... А, может, всё-таки отказ от индивидуальности в пользу безопасности и живучести? Получается верно: тот, кто уходит от себя не менее безумен, чем тот, кто уходит от всего мир – разница, как уже было замечено, в форме.       «Чистая» же форма – это событие, продолжительностью в одно мгновение, в котором Я зависает навечно. Свобода от механизмов защиты – свобода, обещающая невообразимый кошмар и страдание. Неудивительно, что его впечатлительная Эмма не смогла совладать с этой свободой – сугубо его просчёт... Но Кейтлин – выдержит ли она? Мысли о неудаче вдруг возбудили внутренний протест; ему не хотелось ни в каких плоскостях это допускать... не с ней... Однако тонкие психологические процессы слишком непредсказуемы... Не это ли прежде завлекало его?       Возвратив себя к текущему разговору, доктор справедливо напомнил о проблеме:       – Очевидно, что твой самообман не помог тебе стабильно двигаться дальше. Забавно то, как Кейтлин разглагольствовала о важности лжи, когда сама же на данный период совершенно устранилась от неё.       – Может быть, он оказался недостаточен, потому подвёл...       – Недостаточен – ты подобрала правильное слово... Зачем ты убила того мужчину? – как бы между прочим спросил Ганнибал; недавний инцидент, косвенно известный ему, несколько заинтриговал доктора.       – Так... было нужно, – напоминание об убийстве, что было совершенно Кейтлин по собственной воле и в ясном сознании (этот факт по мнению Лектера был неоспорим), неоправданно расстроило её.       – Она должна увидеть необходимость...       – В чём?       – В том, чтобы остановиться.       – Смерть Карлы, по-видимому, тоже была необходимостью... которая, однако же, не оправдала себя... Ты знаешь, что такое causa sui? Это проект, к которому, в конце концов, прибегает тот самый индивид, решивший стать единственным и незыблемым обоснованием собственного существования. – На лице Кейтлин показалась полуулыбка, порывающаяся обесценить сказанное доктором; похоже, ей не верилось, что произошедшее с ней можно было как-нибудь словесно оформить. Ганнибал был готов к этому, внутренне соглашаясь, что другим (не ему) подобные явления должно было непросто осмыслить. – Я знаю, что ты скорее практик, нежели теоретик, – снисходительно отшутился он; – тем не менее, это не умоляет ясности моего виденья...       – И что же ты видишь?.. Что – она?       Ганнибал чуть подался вперёд, сцепив руки на коленах перед собой. Он имел неподдельное желание сопроводить мисс Эрли к пониманию поднятого вопроса:       – Она – многое: то, чего тебе в определённый период жизни недоставало в себе, и то, что ограничивает тебя теперь; продукт твоего разочарования, возникшего вследствие того, что убийство сестры не преподнесло тебе ожидаемого, а именно ощущения самобытности и уникальности. Она – другая ты, но не новая; обратная сторона тебя, поглощённая виной, которую отрицает. Но подобные чувства не несут в себе ничего созидательного. Она – твой проект по сотворению самой себя заново; недовершённый проект, оттого обратившийся в болезнь.       Кейтлин тяжело вздохнула, словно бы и всего воздуха в просторном кабинете стало ей мало. За окном понемногу смеркалось; уличные фонари ещё не зажглись. Никто из собеседников – ни врач, ни пациентка – ни на миг не оказался озадачен тем, чтобы впустить между собой свет. К чему?.. Естественное голубоватое свечение, робко проникающее сквозь узорное стекло, непревзойдённо шло тону её кожи и глаз. Свет фар, мимо проезжающего автомобиля, на пару мгновений ударил в окно. Её лик, окунувшийся в тени узоров, выглядел расколотой маской, фрагменты которой посыпались один за другим.       – Так... – подала голос она, в то же время будто стараясь принудить саму себя свыкнуться с какой-то чуждой идеей. – Что тогда я для тебя, что ты вмешиваешься в это?       – Уверен, ты знаешь ответ, – отчеканил доктор; – в противном случае, не вижу причин, вследствие которых ты бы стала раскрывать себя, не имея представления о моих мотивах.       – Положим. Но ты верно подметил: это всего лишь мои представления.       Ганнибал откинулся назад, возвращаясь в прежнее положение, и ухмыльнулся.       – Почему ты не допускаешь, что тут имеет место быть обыкновенный интерес?       – Ты привык оправдывать все свои мысли и действия одним интересом, – утвердительно заявила Кейтлин. – Но за этим должно стоять что-то ещё...       – Я знаю, как звучит твоё недоверие – слышал его слишком часто, – и могу сказать, что сейчас дело не в нём. Тебя ведёт то же, что и меня. Понимаю: когда всё внутри нас отживает свой срок, остаётся один сухой интерес, не так ли?.. Что ж, я заинтересован в том, чтобы добиться успеха в твоём случае, потому что в тебе есть то, чего мне недоставало в других, – предельно откровенно заключил доктор. – Если я не открываюсь тебе до той степени, что разом бы перечеркнула все твои сомнения, то лишь по причине твоей нестабильности и патологической восприимчивости; часть моего сознания, которое я приоткрою для тебя, можем оказаться примешана к твоему – это воспрепятствует нашим интересам, потому как всеми мои достижения всё равно окажутся твоими... и наоборот. Но, чтобы иметь возможность помочь тебе выбраться из лабиринта заблуждений о себе, я сам должен оставаться над ним; оставаться не иначе, как внешним поводом к исцелению.       – Может, ты и прав... во всём... – Кейтлин прикрыла глаза и наморщила лоб, как если бы физически ощутила укол в него. – Но ты – тот, кто приручил себя и теперь способен управлять всеми своими реакциями и побуждениями, независимо от обстоятельств, – ты не сможешь и близко вообразить...       – Я уже слышал подобное...       – ... удовольствие: когда движение каждой мысли вновь происходит по твоему сигналу, а посторонние команды внутри тебя наконец затихают... и... И какое отчаяние охватывает, когда ты не только предполагаешь, а чётко знаешь, что через день или час снова не сможешь узнать себя, – и с вынужденным смирением этого ожидаешь...       – Ты начала это. У каждой болезни свой характер, и, надо полагать, у некоторых он весьма упрям.       – Значит, во всём виновата я сама?       – Я не к этому тебя подводил. Мой долг состоит отнюдь в том, чтобы увести тебя от вины и раскаяния – это обманчивые чувства, которые порождают ложное убеждение в том, что прошлое возможно переписать. Эти чувства и убеждения, как я уже сказал, принадлежат другой личности. И ты получишь шанс укрепиться в реальном, но только когда не останется причин для её существования. Кейтлин вдруг закатилась долгим низким смехом. Ганнибал терпеливо выдерживал эту интригу, ожидая окончания водевиля в её одиночном исполнении.       – Я чувствую себя героем «Пражского студента», продавшим своё отражение, – с печальной улыбкой сообщила она по окончании хохота.       – В таком случае, тебе знаком и финал... – напряжённо предположил доктор, впрочем, уже ни грамма не сомневавшийся в её осведомлённости насчёт того классического сюжета.       «Пытаясь избавиться от своего двойника, Балдуин погибает сам, а отражение его невредимым возвращается в зазеркалье...» – вспоминал он, чувствуя, что Кейтлин непременно услышит и его мысленное повествование. Она, на удивление, оставалась открытой перед доктором, словно бы итог, объявленный едва ли не прямо, в действительности не вызывал в ней никакого протеста.       – Одна жизнь на двоих... конечно, это я помню... – она отвернула лицо от окна, машинально пытаясь закрыться от света проснувшихся фонарей. Взгляд её снова нечаянно угадил в ловушку изображения Перо; плоские образы в глубине кабинета оживали в объятиях, воздействующей на них, темноты, до которой никак не дотягивались лучи внешнего искусственного освещения. – Тронутые её противозаконным подвигом, судьи сжалились над Перо... Эбигейл же не удостоили такой милости, – тихо, почти что боязливо проговорила Кейтлин. – Если теперь такие сюжеты стали невозможны, – не значит ли это, что мы все свернули не туда?       – Для человека в период потерянности свойственно гнаться за ощущением общности и желать объединения своих грехов с чужими во избежание одиночества при падении.       – В отношение Эбигейл наш с тобой грех един... и это был праведный грех. Она бы не вынесла клетки. Не удивлюсь, если сама же просила тебя о смерти... Какой смысл жалеть мотыльков, хранить их трепетание, если им отведены только сутки?.. Если же поблизости, к тому же, снуёт злое хищное насекомое, лучше уж прихлопнуть беднягу самому. За себя ты хотя можешь ручаться, что покончишь со всем быстро... безболезненно... почти... – голос Кейтлин медленно уходил в шёпот, пока губы не стали шевелиться совсем беззвучно, что-то проговаривая исключительно для себя; судя по их однообразным движениям, она зациклилась на одной мысли, повторяя её снова и снова. Грудь её начала высоко вздыматься в волнении.       Ганнибал уже убедился, что её, практически неуправляемое самовнушение, было сильно. Внушение же со стороны могло воздействовать куда сильнее.       – Ты неспокойна, – констатировал он; – пока... – Голос его начал изливаться приглушенными звуками, оттого ещё более располагал; речь делалась вкрадчивой, но без элементов обыкновенной церемонности. – Полагаю, причина твоего волнения по-прежнему в приближении нового эпизода «замены», – всё говорил Ганнибал; с, верно рассчитанной, расстановкой пауз; – эпизода незнания и бездействия, точную минуту наступления которого ты и сейчас не можешь предугадать... Но ты можешь знать одно: в эту минуту я окажусь рядом, и в последующие тоже; останусь подле тебя на весь этот сложный период. – Веки Кейтлин начали коротко подрагивать тогда, как глаза (словно в послушании чему-то неизвестному) не сходили с картины. – Сейчас ты можешь перенестись к событиям, которые уже пережила; и ты можешь быть покойна, потому как всё, преодолённое тобой однажды, впредь не представляет существенной угрозы... Второе Я зародилось за чертой того, что определяет твой индивидуальный ум. Оно захватило сознательное пространство, но та внутренняя реальность, что ниже этого пространства, – покамест единственное поле, на котором ложная личность уязвимее тебя... Ты можешь отправиться куда пожелаешь; можешь перенести её вместе с собой в любую ситуацию... Тебе не обязательно задерживаться, оглядываясь на мой голос. Он всюду последует за тобой... Сейчас ты можешь оказаться в том доме, который первым запечатлел твой, созревший для восприятия, взор; можешь снова увидеть всю обстановку; ощутить аромат мебели; обнаружить вещи, когда-то забытые тобой, но теперь они могут быть признанны как наяву.       Глаза Кейтлин полностью закрылись; лицо разгладилось, и черты его немного опустились из-за расслабления мускулов. Как и ожидалось: в работе с ней Ганнибалу не пришлось сталкиваться с противодействием, которое ранее встречалось при аналогичной процедуре, но с побочным я. Да, тогда он, помнится, был вынужден обратиться к вспомогательным инструментам. Теперь же обошлось без них.       – Твоё дыхание выровнялось, – вслух продолжал констатировать он; – давление нормализовалось, – слова его направлялись как бы в обход его её сознания, дабы не быть заблокированными им. – Ты добралась до места, где всё тебе знакомо; и всё прочее, что вне пределов этого самого места, более не актуально для тебя... ***       На улице было душно не по сезону. Всё кругом объял, уродуя, грязно-желтушный цвет. Влага, собравшаяся в воздухе, оставляла липкую испарину на коже. Голые ступни, едва сошедшие с опрятного крыльца родного дома, ощущали невыразительный рельеф асфальтированной дороги и тепло, поднимавшееся из глубин земли. Но почему... почему она на прогулке босая?       Тебе не нужно обращаться к рассудочным механизмам, пока ими полноценно распоряжаешься не ты.       Что-то принуждённо следовало за ней...       Ты почувствуешь, что, захваченное вторичным Я, сознание начнёт ослабевать, когда бессознательное поделится с ним тем, что невозможно будет интегрировать в ложную вариацию прошлого.       ...Да, теперь её очередь вести. Перейти на другую сторону улицы, миновать всего пару соседних домов. Самовольный поток нёс её меж рядами частных, молчавших сейчас, построений. Каждый её шаг осуществлялся легко, как если бы происходил сам собой, без каких-нибудь усилий с её стороны.       Дом справа – угловой; выстриженный, огороженный белым бордюром, газон простирался по бокам от подъезда; два автомобиля были припаркованы с левой стороны дома; широкое, низкое крыльцо всего в две ступени встречало перед входом. Не успела она занести ногу, чтобы взобраться на него, как входная дверь отворилась. На крыльцо выскочила светловолосая девочка и энергично взмахнула своей крохотной ладонью. Её зрелая копия – низкорослая, малогабаритная женщина умеренным шагом вышла из дома следом за ней.       – Карла! Здравствую! – радостный оклик дамы, обнаружившей перед своим домом нежданную гостью, неприятно полосонул по уху. Та самая гостья лениво качнула головой, намекая на оплошность хозяйки. – Кейт?.. – последняя немедленно расплылась в виноватой улыбке. – О-о, это ты! Извини... Мы собираемся в центр. Вы с Карлой не хотели бы присоединиться к нам? – миссис Расселл сошла с крыльца, суетливо рыская в своей сумочке в поисках ключей от машины... Вот, нашла.       – С удовольствием бы... но сегодня не получится. У Карлы... занятие – боюсь, затянутся до позднего. Мне тоже нужно успеть расправиться с некоторыми делами к возвращению родителей, так что, да, никак не получится, – губы и уголки рта трескались и саднили от напускной приторной улыбки, которой отнюдь так искренно умилялась дама напротив.       – Какая жалость...       – Ну, может быть, в следующий раз...       – Конечно, кончено! Таре намного веселее с вами. – С ними? Скорее только с Карлой, ведь она клоуном развлекала своё окружение.       Из-за приоткрытой задней дверцы автомобиля мелькнул велюровый рюкзак девочки, неуклюже пытающейся забраться в салон внедорожника. Миссис Расселл снова улыбнулась какой-то безадресной улыбкой, тем не менее поглядывая на дочь.       – Что это я... Вас с сестрой – кто есть кто можно уже определять по реакции Тары, – и то верно; девчонка каким-то образом умела различать их почти сразу. И, если Карла удостаивалась задорного детского внимания и неподдельного интереса, то её близнеца маленькая мисс Расселл наоборот сторонилась. Мать её меж тем неловко хохотнула и попыталась оправдать, так вдруг брошенную мысль: – Ты только не подумай ничего плохого. У вас с сестрой просто разные предпочтения и таланты – думаю, это все понимают. Да, я даже как-то твоей маме сказала, что между тобой и Карлой ощущается какой-то временной разрыв...       – ...А что же она?       Женщина едва ли не испугано осеклась, так что стало очевидно, что ей совсем нечего было ответить на этот вопрос. И она постаралась как можно естественее продолжить своё:       – Карла такая активная, любит ребячиться, исходя из этого напрашивается вывод, что она сама ещё как ребёнок, потому так легко ладит с другими детьми. А ты... ты немного другая... и это не плохо!.. – Миссис Расселл до странного часто замолкала. Изложение мысли, которую она, казалось бы, приготовляла уже давно и собиралась выпустить залпом, неожиданно сделалось затруднительным для неё. – Знаешь, если честно, я пригласила вас, надеясь отдельно поговорить с тобой. – Поговорить? Не о том ли самом?.. – Ты только не раздражайся. – Нет, обманутые жёны так учтиво себя не ведут... – Понимаю, что лезу не в своё дело, но мне показалось, что ты чувствуешь себя одинокой в семье... может быть, даже недооценённой.       Желчь потихоньку поднималась от самого сердца, наверняка, уже расплавляя наружные черты. Немыслимо!.. Кого вздумала жалеть эта дамочка?! Для всех было бы лучше, если бы она попридержала свой опекающий тон и задумалась о собственном одиночестве, пока её молодящийся супруг успешно заботился о чужом.       – У меня ведь тоже дочка, – миссис Расселл всё усиленно подбирала слова, видимо боясь показаться навязчивой; казалось, поднятая тема в действительности лично трогала её саму – так тяжело ей было её развить. О, как она старалась, чтобы её речь не была принята за производное праздного любопытства, или же какого-нибудь светского желания умаслить дочь чопорной уважаемой соседки. – Я, как мать, допускаю, что порой совершаю ошибки в её воспитании; иногда могу казаться ей холодной и отстранённой из-за всей этой повседневной суеты, в которую так легко втянуться. Но, хах-х, чужие ошибки, как повелось, нагляднее собственных... Я только хотела сказать, – она вдруг выдвинула вперёд руку, словно желая подарить ободряющее прикосновение чужой, но сразу же убрала назад, похоже, предчувствуя, что этот жест был бы лишним, и принялась нервно крутить кольцо на безымянном пальце своей второй руки; – если тебе захочется поделиться чем-нибудь... чем ты не можешь поделиться ни с кем другим, пожалуйста, приходи ко мне... Я не настаиваю, но мне кажется, я бы могла... нет, я была бы рада понять и поддержать тебя.       Наверное стоило постараться и выдавить из себя хотя бы скупое «спасибо», чтобы поощрить бестолковые потуги этой блаженной дуры и успокоить её саму, но не вышло. «Рада понять и поддержать», – куда уж!.. Скорее она была бы несказанно счастлива знать, что под влиянием её хитрых двусмысленных речей слушательнице становилось не по себе – такого эффекта она, вероятнее всего, и добивалась, выдавая своё подлинное тайное намерение за какое-то нежизнеспособное, бескорыстное человеческое участие! Нужно быстрее кончать с этим.       Ты не ушла бы ни с чем...       – Совсем забыла, – спохватилась она, удачно обнаружив в своих руках, материализовавшуюся словно бы только что, музыкальную пластинку; – отец её на прошлой неделе просил занести мистеру Расселлу.       – Ах... да, конечно... – миссис Расселл выглядела раздосадованной тем, что, столь важный для неё, разговор оборвался на неопределённой ноте. И даже несколько злилась на себя, будто бы обвиняя в чём-то, но наседать с той же темой в дальнейшем не стала. – Очень мило... Ты проходи. Он дома. Только не пугайся его хмурого вида, – возвращаясь к своей обыкновенной манере общения, безобидно посмеивалась она. – Не принимая на свой счёт, он всегда такой, когда его заваливают внеплановой рутиной, – её пустые наставления, всё перемежающийся с не умолкающими смешками, продолжали сыпаться мелким звенящим бисером, и когда гостья, обогнув её, уже взошла на крыльцо.       Мистер Расселл находился в гостиной. То была комната-швейцар, нарочно устроенная так, что каждый предмет интерьера как бы с немым радушием принимала всякого вошедшего. Сам же хозяин, в отличие от его собственности, чувством важности гостью одаривать не спешил. Почти что бесшумное, аккуратное движение входной двери было проигнорирован им, как и глухой стук нескольких коротких шагов, словно бы к внутреннему измерению мистера Расселла имел доступ один единственный звук: раздающийся с некоторым интервалом, шелест вороха бумаг на кофейном столике. Видимый беспорядок среди документов не мог обмануть его верный, вооружённый увеличивающей линзой, глаз, что неизменно отличал нужный лист, ни разу не путаясь в прочих. Мистер Расселл машинально бросил поверх очков быстрый безразличный взгляд на вошедшего прежде, чем опустил его вновь к документам.       Всё, что ты узнаёшь, уже твоё, следовательно, ты вправе желать всем этим владеть.       Исчислялись ли здесь секунды?.. Если да, то минуло не меньше десяти, пока из нескончаемой очереди не выступила, что привнесла с собой и долгожданные звуки его голоса, рассекающего надвое сердце...       – Что ты здесь делаешь?       Он, пожалуй, был одним из немногих, кто умел узнавать её по первому взгляду; и единственным, кто предпочитал смотреть именно на неё, не признавая существование лучшее альтернативы. Теперь же этот, прежде приводивший в трепет выражением отличия и вожделения, взгляд почему-то встречал её болезненным оттенком прояснившегося ума.       Мистер Расселл резко, как от удара током, встал на ноги, коленом одной нечаянно задевая столик и пачкая остатками кофе штанину светлых джинсов. Выпрямившийся силуэт выгодно представил белую футболку, плотно облегающую крепкое тело. В периоды, которые ему доводилось посвящать себе, он всегда одевался словно бы не по возрасту и статусу. Похоже, что они оба притянулись друг другу силой несоответствия внешних и внутренних возрастов. Чёрные, ни разу не тронутые сединой, удлинённые пряди обрамляли правильные лицевые черты, которые выдавали одно недовольство.       – Я задал вопрос, – Джеральд в два-три широких шага подобрался к окну и настороженно выглянул из-за полупрозрачной шторки; скулы его выразительно заиграли, стоило глазам убедиться, что машина супруги ещё не отъехала. – Я, кажется, просил повременить со встречами, – о, ей совсем не приходился по нраву этот резкий предъявляющий тон.       – Правильно: повременить. Я ждала, когда ты заявишься ко мне сам, а так... просто проходила мимо, и твоя недалёкая услужливая жена сообщила, что ты дома, – насмешливо сказала она, небрежно замахнувшись пластинкой, что тут же с хлопком приземлилась поверх разбросанных бумаг, также попачканных кофе. – Вот и решила зайти...       – ...Ты говорила с ней? О чём?! – чужая рельефная рука неожиданно обхватила её предплечье, насильно оттаскивая подальше от окон.       – Тебе не приходило в голову, что она скорее что-нибудь заподозрит, если я начну прятаться от неё?.. Мне больно! – вскричала она, когда давление белеющих пальцев, сдавливающих её кости, стало нестерпимым.       Громкая жалоба оказала отрезвляющее действие на мистера Расселла. Он отнял руку, продолжив периодически поглядывать в сторону окон и двери с опаской, и неубедительно пролепетал:       – Извини, извини, – с надеждой поправляя съехавшие очки, как если бы через один этот жест мог вернуть себе абсолютное самообладание. – Так, что ты хотела?       – Я хотела? – какая унизительная строчка. – Мне казалось, что ты (не я!) должен был искать встречи. Ты сказал, что мы уедим, как только истечёт срок очередного твоего дурацкого контракта!..       – ...Тише! И, прошу тебя, Кейтлин, поговорим об этом в другой раз, – эти его трусливые взгляды, отправляемые ей за спину, неимоверно выводили из себя. Как он смел в этот момент, когда требовалось всё прояснить, пренебрегать ею?.. хотя бы и одной долей своего внимания!.. Будто они волновали его больше, чем она! – Мы обязательно всё обсудим, но сейчас тебе лучше уйти.       – Не пойду... Там она...       – Я знаю, знаю, что ты не любишь оставаться дома, принцесса. Но сейчас так надо, – елейным тоном увещевал он, рискнув обнадёживающе дотронуться до неё. От него непоправимо несло табаком. Сколько раз она дозволяла эти удушливые поцелуи... А теперь в каждом его слове, в каждом интонационном скачке и гадливом неполном касании обнаруживала скользкое желание: всевозможными уловками и приёмами по скорее отделаться от неё.       – Я никуда не пойду, – сквозь зубы повторила она; – пока не услышу, что ты решил...       – Я ведь пообещал, что мы обсудим...       – ...Не спеши давать новые обещания, не исполнив старых, Джер.       Мужчина изумлённо посмотрел на неё, отступая; стянул с лица очки, отправив их вслед за пластинкой, и с силой растёр его, каждым движением демонстративно заявляя о своей усталости.       – Тебе, вправду, так нужна эта поездка? – досадно усмехнулся он, снова пытаясь возвратить её к ничтожной позиции просящего. Он упорно сохранял вид, словно бы не верил, что таковое желание являлось значимым для неё самой.       – Я ничего не выпытывала у тебя, но ты... Ты. Обещал. Сам.       – Вот в чём дело, – опять смех и неверие; – решила пойти на принцип? Брось это! Ты слишком юна, чтобы посвящать себя такому бреду.       – Не соглашусь. Принципиальность – как раз таки юношеская черта, – призывно начала она, ступая к Джеральду, чтобы возобновить близость; она издавна знала, что подобная манера речи из её уст до крайности раздражала его, одновременно с тем возбуждающе воздействуя и в ином смысле. – Тебе было бы под стать простить меня, если я покажусь категоричной... – низ его живота мгновенно напрягся под тонкой тканью футболки и её лёгкими вступительными прикосновениям. Жалкий невротик! Она ведь ничего такого ещё и не сделала...       – Ты... игрок, – с оттяжкой заговорил Джеральд, тревожно перехватив её руку; чёрные глаза томно и почти ненавистно посмотрели на неё из-под полуопущенных век. – Рано или поздно... ты бы наигралась и со мной, – он вдруг приложил ту руку тыльной стороной к своей щеке, задевая её кожу уголком своих зашевелившихся губ: – Ни к чему всё усложнять. Так даже лучше: тебе ничего не придётся делать самой. Будет ведь правильнее, если я всё закончу, как считаешь, принцесса? Только подумай... Остановиться сейчас будет разумно.       Он словно бы чувствовал, что делает ей одолжение, самолично всё останавливая; хотел, чтобы она думала, что инициатива по большей части исходила от неё, оставаясь пока ещё попросту неосмысленной – и для чего эта отчаянная хитрость? Лишь во избежание шума... Но что так повлияло на него самого за то время, что они не виделись? Что заставило кардинально перемениться к ней?.. или эти перемены начались раньше? Он не мог искренно верить, что она примет безвозмездно их разрыв. Что позволит ему, как ни в чём не бывало, продолжить своё прежнее существование вне всяких подозрений о том, сколько надежд на самом деле было возложен ею на его обещания!       Она убрала руку от его лица, но только для того, чтобы вцепиться обеими в ткань футболки на его груди, подтягиваясь за поцелуем... Мистер Расселл вовремя остановил её, придерживая за плечи. На лице взыграло неотвратимое снисходительное выражение.       – Я убеждён, что ты не опустишься до сцен, – внушительно заговорил он, слишком явно перескакивая к иному приёму: теперь уж рассчитывал не ранить её гордость, а употребить её против неё самой. – Нет, моя Кейтлин слишком умна... слишком благоразумна, чтобы так мелочно себя повести.       – Твоя? – сипло повторила она, чувствуя, что слова впредь покидали её как осколки, на пути своём больно рассекая связки.       Нет, в это деле ничто не могло пойти по направлению, не проложенному ею; перемена его чувств – только случайность, и она должна была быть поправимой. Джеральд пока ещё пытался бережно обходиться с ней, надеясь уладить вопрос тихо. Однако так ей не подобраться к настоящей причине его отстранённости. Следовало спровоцировать его – хотя бы и на раздражение, ведь это лишь форма выражения внутренних реакций, которые могли не показываться. И в эту форму могло быть облачено многое: от отвращение до вожделения, а порой и всё вместе взятое. Подобное она как раз наблюдала за Джеральдом и раньше: преисполненный отвращения к «требовательной занудной» жене, как отзывался о ней сам, во время своих тайных свиданий с известной особой он становился особенно взбудораженным и двигался словно в горячке...       И что же? Разве Карла осмелилась ли на что-нибудь вроде того, что в сию минуту намеревалась предпринять её сестра? Могла ли она допустить в свою голову хотя бы одну отчаянную мысль, уже не говоря о том, что решится её осуществить? Нет... Конечно, нет. Переоценённая добродетель обременяла и ограничивала не только её внешние подвиги, но и внутреннюю жизнь, в которой она, по справедливости, могла бы дать себе волю. Чёрт с ней!       Ей сейчас приходилось думать о другом. Джеральд обязательно заплутает в собственных чувствах, разом искаженных одним гневом. Через гнев она и напомнит ему о голоде, который тяжело будет удержать неутолённым.       – Боюсь, твоя хвалебная оценка может стать проблемой... Ты надеялся, что мой ум, так трогательно отмеченный тобой, обеспечит и моё молчание. Но, посуди, ты уже ошибся насчёт срока моей привязанности к тебе, может, ошибаешься и насчёт первого? Разве я умна, если сейчас стою перед тобой?.. совсем... нет. Выходит, правда: я глупая, очень импульсивная и такая непостоянная... – жалостливо тянула она, возвращая мужчине, целенаправленно выделанную, досаду. – Сегодня даю гарантии на одно, а завтра делаю совсем... совсем другое...       Массивная фигура угрожающе сдвинулась на неё; широкая ладонь, расбрасав по пути всю осторожность, зажала ей рот, не давая договорить; вторая, вцепившись в волосы на затылке, заставила запрокинуть голову назад.       – Я должен бы свернуть тебе шею за такие мысли, не то что за разговоры, – прошипел мистер Расселл, мгновенно озверев; и словно бы был готов уже в следующую секунду претворить свою угрозу в жизнь. – Виноват. Я был слишком добр с тобой и позволил думать, что ты можешь меня шантажировать... Смешно?.. Тебе смешно? – уголок его собственных губ криво взметнулся, с безумной точностью повторяя ухмылку, ощущаемую кожей ладони. – Знаешь, кто по-настоящему смешён?.. Ты, моя дорогая. Я тут внезапно понял, почему все охотнее сходятся с ней... и теперь не прочь уподобиться другим и насладиться её обществом.       Она остервенело оторвала от своего лица руку, прикосновения которой в один миг ей омерзели, и тем невольно спасла положение мистера Расселла, который настолько забылся в своём отупляющем гневе и протесте гордыни, что едва не ошалел окончательно, когда входная дверь вновь распахнулась. В гостиную обыкновенно вихрем занесло непоседливую Тару, чей набитый рюкзак высоко подпрыгивал и раздражающе гремел содержимым. Девочка непроизвольно застыла между двумя фигурами, успевшими разойтись, и исподлобья глядела то них, чистой детской интуицией улавливая неладное.       – Д-детка? – мистер Расселл не оставлял попыток придать естественности своему обращению к дочери, но вид, который он всё же был принуждён наблюдать, сбивал его на каждом звуке: верхняя губа его навязчивой любовницы поползла вверх , обнажая ряд зубов и выстреливая презрительным оскалом в его, ранее самодовольное, лицо, что теперь отнюдь снизошло до немой бесправной мольбы...       Её челюсть до сих пор ныла от хватки; кожа, казалось, навечно сохранила позорный отпечаток его ладони... а память – слов.       – Так... в чём дело, малышка? – волнительно-заботливым тоном поинтересовался у дочери мистер Расселл, внешне кое-как совладав со своим подлинным настроением.       – Я забыла Джерри...       – ...Да-да, по-моему, ты оставила его на кухне, когда кормила хлопьями...Сходи проверь, – торопливо направил он, пытаясь по быстрее спровадить ребёнка.       Но и после ухода Тары не стал выглядеть и вести себя свободнее. Изнутри его, должно быть, разрывали на две части желание что-нибудь предпринять в отношение «обузы», дабы защитить покой, преданной им, семьи, и понимание, насколько он пока ещё был ограничен в этом желании. Источник его бед, таящийся за маской живой и нежной плоти, продолжал изводить, умножая его напряжение – не явно, взглядами и пытливым молчанием, которое, – размахом тех смыслов, что могло скрывать, – способно было намного скорее свести к помешательству человека в таком ненадёжном состоянии, в каком пребывал мистер Расселл.       Она собралась уходить, но у выхода почувствовала, что Джеральд может не вытерпеть, сорваться, не позволяя ей выйти живой... Раздался телефонный звонок. Она уже коснулась дверной ручки, когда в спину пронзил, полный ранимой беззаботности, голосок, показавшейся из кухни, Тары:       – Пап, это тебя!..       Она шагнула на ступень не задумываясь... однако ступени не оказалось. И всё нутро пугающе затряслось, захлёбываясь этой пустотой.       Пустота является таковой только до тех пор, пока ты не сможешь в ней что-нибудь разобрать. Это богатое и беспредельное пространство, имеющее всё. И оно откликается возможностью лишь на заявления крайней нужды... Оно и тебе может предложить то, в чём ты нуждаешься, чего желаешь; открыть то, что может оказаться для тебя ценным в дороге к освобождению...       Способность чувствовать постепенно возвращалось к ней; облегчённое тело словно бы заново собиралось из воздуха, тусклой искрой возникая в пустоте, – оно испытывало мерные, едва уловимые покачивания. Кругом стояла такая непроницаемая темнота, что через неё никак нельзя было пробраться взором, нащупать им собственные конечности.       Многие важные вещи возможно увидеть лишь с закрытыми глазами.       Вдруг по бокам от неё начали раздаваться короткие неопределённые вспышки, благосклонно одаривающие видимостью хотя бы и на пару секунд. Дыхание её вновь утяжелялось, как если бы на грудь ей водрузили вес. Кожа делалась влажной и масленой; ветер, хлыстающий из окна, не успевал её просушивать. Салон автомобиля, казалось, незримо пылал, заставляя весь её организм исходить напряжённым предчувствием... Ладони прилипали к рулю. Она оторвала их, продолжая вдавливать ногой газ; стянула с себя куртку, оставаясь в тонкой майке, и бросила тяжёлую кожаную вещь на пассажирское сидение сбоку от себя, где уже беспризорно валялись пистолет и безнадёжно пустая бутылка крепкого алкоголя. Слух плавно захватила какое-то чужестранное пение, раздающееся... не весть откуда. Не понимая слов, существо её, тем не менее, небезразлично отзывалось на мелодию, вселяющую ощущение присутствия рядом чего-то... полуживого...       Две личности, управляющие передними и задними частями сознания поочерёдно... В бессознательном ты можешь проживать полноценную жизнь – со всеми сопровождающими инструментами любого кино, что не допускается реальным. Но всё это ты и без того знаешь... И в сравнении с такой многообещающей жизнью, полной безграничного опыта, на проживание которого в действительности не хватит и века, ты можешь предпочесть сознательную... Я отвечу тебе, что выбор необязателен. Обе эти жизни могут вполне принадлежать тебе.       ... Виноватый взгляд голубых глаз поймал её собственный, отражавшийся в зеркале дальнего вида. Каштановые волосы отчего-то были мокрыми на концах; завиваясь, они багровыми узорами облепили шею.       – Мне жаль, что я доставила Вам столько проблем... – обескровленные уста оставались неподвижны; голос, подобно тому пению, раздавался из её же нутра.       – Не надо... Я всё равно... всё равно бы ничего не исправила, – с холодным, противоборствующим внутреннему жару, смирением отвечала она на, никем не заданный, вопрос. Ответ прозвучал строго, как бы заранее обороняясь от обжалования.       Те же глаза, чей взор понемногу выцветал, протестовал словно бы из последних сил... Фигура позади приблизилась к ней – так, что кожей можно был ощутить вибрацию её загробных беззвучных хрипов...       Впереди неожиданно вспыхнул иной свет, мощно ударяя по её восприятию. Она моментально попыталась уклониться от него, круто вывернув руль. Машину выкинуло на обочину. Ей захотелось во что бы то ни стало склонить призрака к осознанию беспочвенности его протеста, чтобы тот навеки оставил свои потусторонние протесты; захотелось самой зарыться окончательно, утверждаясь в своей неисправности, предательство которой дорого стоило... Пускай же смотрит... Пускай увидит...       К машине бегом приближался посторонний силуэт, вскоре обратившийся к ней озабоченным тоном:       – Мэм, Вам нужна помощь?.. Вы ехали по встречной...       Она не сумела рассмотреть его лица из-за того, что её собственное обжёг луч телефонного фонаря. Хватит... Хватит уже светить ей в лицо!.. Правая рука её нырнула под куртку, нащупывая пистолет, когда незнакомец всё ещё старательно исследовал её вид на предмет повреждений. Вдруг, предчувствуя угрозу с её стороны, он выронил телефон и начал искать наощупь кнопку дверцы, решительно намереваясь обезвредить подозрительную персону. Руки обоих в начавшейся потасовке странным образом переплелись так, что уже сложно было разобрать – где чья. Оба мельтешили и пыхтели, хватая друг за друга за что попало. Неостриженные ногти мужчины оцарапали её обнажённую руку, пытаясь поддержать свою хватку на влажной коже. Он всё тащил её на себе, цепляясь уже за спутанные волосы, чтобы выволочь из машины через окно. Она кое-как вывернулась, освобождая одну руку; нащупала пистолет, уроненные на колени, и, почти не прицеливаясь, нажала на курок. Один раз, потом ещё и ещё – до тех пор, пока оружие не защёлкало вхолостую. Пришлось с силой напереть на дверь, что тяжело поддавалась из-за какого-то препятствия снаружи. Трасса с обоих концов сохранялась пустынной. Она долго тащила за ноги невысокое тело, внешне выглядевшее многим легче. Но ещё больше времени отняло то, чтобы загрузить его в багажник. Она лихорадочно шарила по чужим карман, ища всё, что могло подсказать личность мужчины, когда заметила, что дыхание его ещё не покинуло совсем... Ещё несколько вздохов оставалось на его счету. В глазах стояло глухое непонимание... Он должен был поделиться тем, что увидел.

***

      Чернота ночи давно уже как загустела, накрывая его бодрствующий рассудок непреодолимой вязкой истомой. Безвольное тело, казалось, начало отогреваться в его руках, но нет... Организм её воспылал сам по себе, из-за изнурительной психической нагрузки. Возможно, Ганнибалу следовало оставить её в кабинете и не беспокоить самого себя, но неудобное длительное забытье в кресле никуда не годилось – вполне обоснованный повод, чтобы ещё раз дотронуться до неё. После столь долгого путешествия Кейтлин ожидаемо пленил крепкий сон (путешествие её и до сих пор продолжалось, но в тех измерениях, в которых не имел власти ни один её осознанный фрагмент). Неожиданностью же стало другое – то, что её покорный, исключительно безмятежный вид оказался пленом для его собственного внимания.       Немногие из его многообразного окружения были справедливо наклонны к подозрению, что умение прогнозировать не только чужой и собственный шаг – есть утомительная скука. Большинству такой навык отнюдь представлялся чрезвычайно заманчивы. Часто случалось, что его пациенты сами доводили себя до неврозов, непроизвольно, разумеется, зацикливаясь на убеждении, что недостаточно познали себе, и что это могло представлять какую-то особую опасность для них. В этом Кейтлин, пожалуй, была права: им было тяжело и странно продвигаться по линии жизни, не имея конкретного знания о себе и о том, что ожидало их дальше. Почти одно и то же дребезжало на разных языках: ужас из-за неспособности предвидеть своё поведение при тех или иных обстоятельствах. Они словно бы заранее стыдились себя, воображая свою персону – действующим лицом в определённой ситуации; стыдились возможных нежелательных своих реакций и проявлений, угрожающих разрушить, тщательно отработанные ими, манеры и вымышленные образы. Оставив профессиональное, лично для себя Ганнибал не находил причин таких опасений. Совершенно обратное виделось ему: не увлекательней ли было отправиться «в никуда», нежели ровно и безошибочно следовать направлениям, заблаговременно и всесторонне изученным? Какой чувственный эффект мог быть ярче того, что наступает, когда нарушается твой образ?.. вот, что должно было быть волнительным... Когда ты сам возникаешь загадкой перед собою – только это могло воскресить упоительное поэтическое настроение.       В гостевой спальне также стояла темнота. Ганнибал не стал её развеивать, и без того прекрасно ориентируясь в пространстве. Он опустил Кейтлин на кровать; снял с неё всю выходную одежду, бельё – предмет за предметом. Движения его поначалу были отточенными и обезличенными, как если бы он готовил кого-нибудь к операции, как какой-нибудь ассистент. Ничего знаменательного. Заботиться о ней так ему не впервой. Можно было даже не осторожничать. Кейтлин так глубоко ушла в себя, что едва ли какие-нибудь внешние раздражители были способным выдернуть её обратно на поверхность, принудив проститься со своим сумеречным миром, в котором впервые за последние годы малой, трудно распознаваемой, точкой показалась хрупкая обнадёживающая ясность.       И всё же, с каждым утекающим мгновением выражение его жестов делалось всё более бережным; словно бы в тайне от самого доктора, они блуждали по коже в церемониальном настроении, воспевая происходящее в ревностном молчании. Она была изумительно податлива; ни одна складка не образовалась на её лице, даже когда Ганнибал, собственнически распоряжаясь женской фигурой и не единожды меняя позы, укладывал её так, чтобы ему было сподручнее облачать её в тёмно-зелёный шёлк. Опустившись сбоку на кровать, он мягко обхватил Кейтлин подмышки и, отрывая верхней частью от немного сбившейся постели, опрокинул на себя, чтобы потянуть бретели скользящей сорочки, блеск которой тонул в темноте. Голова её была закинута на его собственной плечо и всё норовила по инерции откинуться назад. Ганнибал мягко поддерживал её одной рукой, чувствуя горячее дыхание, тихими волнами выливающееся из, беззащитно приоткрытых уст, в которые он мог бы вложить любое признание, какое бы только возжелала его оттаявшая фантазия... Свободная ладонь огладила следы на спине, не ощущая их рельефа; теперь их можно было обнаружить разве что по оттенку. Однако прикосновения Ганнибала вслепую находили все шрамы, словно бы помнили местонахождение каждого, забытого самим временем... но не им. Наконец, он разобрался с сорочкой; контрольно прошёлся ладонью по, ласково укрывшей высокую спину, ткани, разглаживая несуществующую помятость. Предлоги для прибывания в этой комнате исчерпали себя... и всё же, решено задержаться – ненадолго, чтобы усладить взор привлекательной картиной, неуязвимая сила которой побуждала доктора заглядывать внутрь себя самого.       Эффект той независимой загадки, верно, был доступен не каждому – по крайней мере не тем, кто мог по достоинству восхититься ею. Ганнибал обнаруживал себя в своеобразных рядах несчастливцев. Он был свободен от незнания о себе, но сколько сухого страдания, удаляющего от самых будоражащих впечатлений, содержалось в этой свободе... И вот, он словно бы напал на след возможности вскрыть самого себя и высвободить из-под кожи безнадёжную скуку; изгнать из себя тишину, заставляющую желания каменеть. Он много и часто играл с людьми; к некотором играм, стоит сказать, относился вполне серьёзно, учительски выделяя и признавая достоинства прочих участников, но собственная роль его оставалась надменной; его вольное участие будто бы всегда было вовлечено в ограничения тем, что именно он являлся постановщиком каждой из сцен. И странное, не предсказанное им, редкое движение произошло в его сознании... Он вдруг начал задумываться над тем, какого действовать от полного имени своего Я, а не от одной его грани...       Некоторые просчитанные развилки трансового путешествия Кейтлин, как оказалось, не подчинились Ганнибалу; он направлял её домой, а бессознательное своевольничало – это не только не огорчало доктора, но, по его заключению, производило поистине ценную интригу. Наведение через символ дома обернулось так, что открыло ему: ощущение сближения и родства ассоциировалось у Кейтлин ни с чем иным, как с обществом Джеральда Расселла. Быть может, кому-то представилась бы напрасной ревность к мертвецам, но сколь же несправедлив был бы этот упрёк... Мёртвые обладали несказанным преимуществом в соперничестве с живыми. Заключалось оно хотя и в том, что за годы неумолимого расставания покойник преображался до индивидуального идола, окончательно покоряющего того, кто и так прибывал добровольным и самоотверженным заложником памяти об усопшем. Живому с такой почти что мистической силой было тяжело тягаться. Он, обязанный действовать, рисковал испортить впечатление о себе случайным действием или словом тогда, как потусторонний субъект витал вне самого определения разочарования.       Тот факт, что мистеру Расселлу, немного обогнавшему Карлу, посчастливилось стать первой жертвой Кейтлин, несомненно, накладывал на память о нём особенно значимый отпечаток. Впрочем, вся их предыстория как бы подавляла её волю своими чувственными отголосками. Память о таких, как Расселл, никогда не выходила на свет и не страшилась выгорания. Смысл, внесённый в его образ самою судьбой, освежил бы и вкус его, давно как сгнившей, плоти. Что же, увлечь себя сражением с мертвецом за настоящую власть над ней?.. Занятное ответвление в линии, которую он до этого со строгостью выводил, возникало... Если бы только возможно было физически вмешаться в прошлое – отчего бы не пофантазировать? – нет, он бы не стал отнимать себе право на убийство Карлы, но, безусловно, почтил бы плоть последней, вобрав в себя эхо её ванильной души, и тем произвёл эффект, пред которым все сторонние идолы Кейтлин разом бы пали.       Ганнибал прошёлся ладонью над её неизменно покойной фигурой – предельно близко, но так и не дотрагиваясь, как если бы недавние касания вовсе не происходили, а те, что предлагались текущей минутой, непреклонно представлялись ему запретными. Хотя он и понимал, что запрет этот был целиком в его власти.       Она казалась столь давяще бесшумной... Ганнибал наклонился к её груди, с вниманием прислушиваясь биению, заточённому в ней. Сердце её производило такой же беспорядочный ритм, что и руки. Где-то в межуровневом пространстве структуры этой небогатой плоти изнывал всё тот же убийца, склонный увлекаться объектом одержимости в высшей степени ревностно и страстно – до готовности расщепить этот самый объект; полностью уничтожить и его, и себя. К чему же такие крайности?.. когда при непослушании достаточно поглотить обожаемый талисман каждой своей клеткой, чтобы навсегда его оставить с собой.       Интересно было бы услышать её голос теперь, когда с него сняты все притворные интонации; услышать его чистое звучание. Дотронуться не до этой, такой далёкой по своей безропотности, оболочки, но до живого. Уколоть, чтобы всем своим существом хотя бы ещё раз облачиться в её жаркое внимание. Разрешить самому себе действовать, не зная следующего акта, и, убаюкав рассудок, облегчить желание... Он всё думал, что чувства его когда-то давно взяли такую невообразимую и недопустимую высоту, что оказались лишены кислорода. И, если не издохли совсем, то летаргически заснули в остроугольной сфере бесчувствия. Если бы ему дозволить им снова сорваться вниз?.. Какими, однако же, непредвиденными вопросами стал полниться его разум...       Плоть её могла представать не более желанной, чем душа, а та была обезображена, много раз... Но Высший разум видит венец своего творения в каждом – и самом причудливом существе. Глубоководные рыбы, изуродованные давлением среды, должно быть, тоже мечтают, что однажды Его взор выделит и благословит их. Нужно уметь... смотреть так, как смотрит на всё движение в мире Он... Смотря на неё, Ганнибал чувствовал, как его взор обретал неведомое значение. И, казалось ему, взгляни он в этому минуту в зеркало – на самого себе, – узрит в нём символ всё тот же, но перевёрнутый.       Она не создала себя заново. Но оказалась заперта изнутри наедине с кривым отражением того большего, чем должна была стать. Он множеством инструментов склонял её к безответной зависимости, со своей стороны избегая лишнего сближения. Желал придать их связи оригинальный характер, но своей осторожностью (а ведь он был осторожен и избирателен даже в том, как реагировать на неё) только заключал их в рамки, накладывал штампы: врач-пациент; исследователь-эксперимент – всё, происходящее между ними и внутри них, убежало за пределы, установленные им. Может быть, она – его долг интеллекта; обязательство перед самим собой; бремя его достоинства – всё это, но и что-то ещё... Загадка: что-то, что он и со своей врачебной сноровкой пока ещё не мог пропальпировать внутри себя.       Отсрочка, данная самому себе, затянулась... Вид неподвижной фигуры всё возбуждал небывалое гнетущее неудовлетворение. Да, он либо возвысит её... либо она в неведении – заставит его снизойти до себя. Но прелесть негодования по отношению к собственному поведению и самоощущению так искромётна... Ему бы не хотелось сознательно обманываться ею. Между мечтой и действительностью неверная связь – о, это самые злостные изменщики... Верность ему обещал лишь только его проект: сотворить новую жизнь – свой собственный мир в другом человеке. Быть может, это стало бы его величайшим прегрешением перед природой и богом.