Бесполезность плоти

И возвел Авраам очи свои и увидел:

и вот, позади овен, запутавшийся в чаще рогами своими.

***

      Эта проклятая, неукротимая дрожь пускалась по костям с такой интенсивностью, что утруждала хватку и на самом неприхотливом предмете. Тяжёлая зажигалка из всех особенно вредно сопротивлялась пальцам весом своей дороговизны каждый раз. Кей с мутным, атрофированным вниманием осмотрела окружающие её стен, спотыкаясь взглядом о затёртые узоры на них, когда её тронуло неприятное узнавание: все владельцы мотелей этого сегмента неужто закупались материалами в одном и том же месте? Иначе же почему их вульгарные забегаловки изнутри почти не отличались одна от другой?.. или же это её собственное восприятие давно как было завёрнуто в пелену искажающего однообразия?       И в попытках сознаться самой себе в непричастности окружающего к её личному внутреннему надлому она всё равно не могла отделаться от чувства, что вся эта неблагополучная ветхость, неудачно замаскированная под насмешливую и низкокачественную современность отдельно взятых бытовых атрибутов, глядела на неё в ответ. Кей стало необычайно тошно от необходимости ещё несколько часов находиться в этом. Ей бы только дотянуть до своего утреннего рейса, а там... Но а пока не было ей дано, как и много раз до этого, никакого другого прибежища, кроме таких вот закоптелых, слишком близких ей по сути и духу, коробков. Отчего только новому голосу, неслышному другим, капризничать и бастовать против условий, обыкновенных ей? Тело её неуютно сжималось в этой душной тесноте почти, как тогда...       Теперь, пожалуй, поздно было этим озадачиваться, но в одну из последних встреч Уилл со своей непревзойдённой дотошностью подметил, напрасно упущенную Кей, нелепость в деле Ларсена: с чего бы Йенсу было начинать серию похищений тогда же, когда активизировался Потрошитель? Поразительная синхронность для приятелей, дистанцировавшихся друг от друга назад тому как несколько лет. Порыскав в своих старых заметках по делу, Кей уже от себя подтвердила: на период между убийством Оскара Барлоу и известной серией похищений не было отслежено никаких намёков на то, что Йенс был преступно активен в этот двухлетний промежуток, – иными словами, затянувшаяся пауза в, едва начатой, преступной карьере Похитителя заставляла задуматься, что Йенс мог вполне удовлетвориться местью одному глав.врачу. По крайней мере, до той поры, пока кто-нибудь извне не вдохновил бы его на продолжение, участливо подсовывая провокационный список имён. «Хочешь быть как я?.. Измени их, как я изменил тебя», – прозрачный наказ, должно быть, сквозил меж тех строк... Кей помнила, как строки собственного дневника Ларсена с холодным помешательством дышали на неё.       Вряд ли Йенс ушёл от Ганнибала потому, что влияние последнего с течением времени ослабевало, скорее наоборот – влияние это расширилось сверх той меры, которую допускала патология даже такого, как Ларсен. Но почему Ганнибал отпустил его тогда, как Йенс знал о его Потрошителе слишком много? Может быть, со своей стороны Йенс, и вправду, отличился перед тем особенной надёжностью. Но вот Уилл, к примеру, не разрешал себе роскошь верить, что доктор Лектер был способен искренне принять самодостаточный уход своего... единомышленника. Скорее он бы отрицал эту самодостаточность – не из-за привязанности к объекту как таковому, а из-за извращённого, беспредельного собственничества, с которым Ганнибал относился к каждому, изменённому им, объекту. Так что, с большей достоверностью стоило полагать, что он видел в Йенсе ресурс (безусловно, ценный – для сверхчеловеческой прагматичности Лектера), рассчитывая пустить и его в расход однажды.       Прогноз оправдался, и Йенс пригодился Лектеру, как минимум, по двум направлениям: во-первых, временно развести по разным делам Уилла и Кей (будучи осведомлённым о клубной жизни жертв, Ганнибал понимал, что с высокой вероятностью Джек поручит расследовать похищения именно Кей, рассчитывая на её профессиональный и личный опыт); во-вторых, освободить квартиру агента Эрли от неё самой и в дальнейшем обзавестись компроматом. Но был и третий, нечитаемый до поры расчёт... Ганнибал не был бы собой, если бы не предпринял всех мер, гарантировавших безопасность его собственной свободе прежде, чем обличить себя перед Кей. Это и настораживало Уилла в высшей степени: Лектер хотел быть увиденным ею; до того хотел, что сам же форсировал своё разоблачение перед ней. Нетипичная поспешность для него. Но никакие его желания не были бесцельны. Вследствие этого перед Уиллом возникала удивительно простая сама по себе, но в связи со всей ситуацией и многое усложняющая, – параллель: Ганнибал убедил Йенса в виновности Барлоу, таким образом срежиссировав становление похитителя; и он же многим позже внушил Кей причастность Трэвиса к трагедии Эбигейл, – сценарии выходили идентичные...       Итоги Уилла, к её несчастью, подкреплялись и собственным озарением Кей, относившимся к «случайному» убийству незнакомца на трассе; эпизоды той ночи как раз накануне беседы были невольно восстановлены в её памяти, и полувыцветшие метки на коже не оставляли ей шанса объяснить произошедшее каким-нибудь зловещим миражем. «Это была не ты. Ты же знаешь Ганнибала... То, как он меняет реальность, заставляя верить, что изменился ты сам; подсовывает кривое зеркало», – в ущерб своей же логике тогда пытался оправдывать её Уилл.       Солидарность ли опять взыграла в Грэме из-за его личного опыта, ударившего по нему всеобщим молчанием в отношение его невиновности и правоты; или же главная причина представляла собой скорее некий математический мотив, – Кей так и не определила, когда Уилл настоятельно рекомендовал ей побег. Из города. Из штата. Из страны – крайняя мера на тот случай, если бы Лектер всё-таки решил воспользоваться залежавшимся знанием о её доказуемых преступлениях, чтобы задержать Кей посредством её же коллег. Уехать подальше и, по возможности, скорее. Совершенно исключить свою фигуру из схем Потрошителя.       Надо сказать, та рекомендация Грэма в сущности больше походила на безапелляционное требование, всё-таки уколовшее её гордыню, может быть, ещё не до конца усыплённую манипуляциями доктора. Кей и хотела бы взбунтоваться против перспективы побега, что должен был окончательно утвердить её бесполезность в текущих событиях. Но в один миг, оторванный тогда будто бы от всего существующего, возник в ней какой-то неоформленный и неизъяснимый страх, к которому после по одному налипали и другие неприятнейшие чувства, образующие одну давящую массу... Массу вещей столь постыдного, отвратительного и испепеляющего характера, что они ни при каких угрозах не смели быть высказанными... Но среди тех вещей доминировал тот же безответный страх. И в последующие дни Кей только и думала о нём, натужно пытаясь самой себе его прояснить.       Пепельница наполнялась окурками экстремально быстро. В комнате тёмной, поникшей духом, плотное дымное облако не успевало рассеиваться, раздражая глаза до слезоточивости. Кей одержимо избегала всякого освещения: боялась, что не только конкретно её, но даже и анонимное присутствие в этом номере будет случайно обнаружено кем-нибудь с улицы. Она сидела сгорбившись поперёк кровати, спиной к зашторенному окну, и побаивалась лишний раз пошевелиться. Сквозь подвижную дымку, которой могла бы и позавидовать, она ещё раз оглядела комнату, присматривая подходящее место, где могла бы пристроить, подобно непоседливому ребёнку, сущность того голоса, что продолжал нарушать и без того несостоятельный порядок мыслей у неё в голове.       Такой почти детской пугливостью в последние дни она отличалась перед самой собой довольно-таки часто. Особенно замечательный приступ, который, впрочем, внешне никак не выразился, приключился с ней в тот день, когда она дожидалась Бена, коему назначила встречу по своему делу. Встреча та, также по её выбору, должна была случиться на нейтральной территории одного парка. Погода тогда выдалась мягкой и солнечной, что, несмотря на будний день, обеспечило приток посетителей. И каждый из них явлением своей персоны усиливал то самое, торжествующее кругом, настроение шумной, непрерывной и неудержимой общественной повседневности, которая своим же шумом заглушала тихие мрачные намерения редких единиц.       Это глухое общественное настроение, казалось, благословляло старания самой Кей развернуть подготовку к побегу (не только от Лектера, но и бюро) неприметнее и конфиденциальнее. Но, изнурённая ещё с ночи в доме доктора зудящей тревогой, она ни в чём не находила ни выгоды, ни успокоения для себя. Сон, что должен был укреплять её способность к деятельности да и, в принципе, к жизни, отнюдь словно взял в привычку пожирать её силы, так что к яви она возвращалась заведомо разбитой.       Уже по приезде в парк Кей эпизодически чувствовала непонятное онемение в левой части тела, будто бы покинутого половиной какого-то сокровенного внутреннего содержимого. Будто бы... выпотрошенного на долю... Половина эта была деталью, которой Кей как бы вдруг не досчиталась среди прочих. Со страхом предчувствуя, что деталь эта могла бы определить исход многих её дел, Кей интуитивно спохватилась, чтобы вернуть её, но та более не шла к ней в руки. И надменный, воспалённый её трусостью и избеганием, высокий голос уже тогда во всю измывался над ней; насмехался над её незнанием собственного состояния; выцарапывал свои язвительные уколы на самой костной ткани черепа изнутри. Забавно, с какой беспомощностью она пыталась огрызаться этому голосу, – снаружи тем временем всколыхнувшись при долгожданном появлении Бена.       Тот сперва демонстративно держал дистанцию с нею – так и есть, что за старые недомолвки и обиды. И всё-таки доставил, о чём договаривались: документы, билет – всё было добыто и оформлено в соответствии с её просьбой «без привлечения лишних третьих лиц». Ограничиваться исполнением своей функции Бен, однако, не стал, плавно обнажив в их натянутом разговоре подозрения, которые Кей не рассчитывала от него услышать. Оказалось, что ему было известно о её единственном свидании с Корнуэллом, как и, разумеется, об исчезновении Микки, с которым Бен продолжал работу в одном коллективе в управлении. Было ясно, что он по-прежнему покровительствовал Микки, тихо симпатизируя определённой уязвимости характера последнего. Два свершившийся факта: её возобновлённый кратковременный контакт с Корнуэллом и пропажу Микки, – Бен благополучно сопоставил друг с другом, так что изначальная его подозрительность наглым и скорым образом трансформировалась в прямое обвинение в сторону Кей, чей спонтанный побег, как он умозаключил, был именно что следствием очередной её интриги против Маркуса, обернувшейся на сей раз, очевидно, неудачей. По заверению Бена, её личные разбирательства с Корнуэллом его самого нисколько не интересовали, – чего нельзя было сказать о судьбе Микки, фигуру которого Бен вообразил разменной монетой в противостоянии двух старых коллег... и был весьма близок.       Кей, конечно, лишь отмахнулась от его тревожных соображений и обвинений. Могла ли она открыто поручиться за благополучие Микки без риска раскрыть всё остальное своё дело целиком?.. То-то... И всё же беспокойство Бена будто назло сообщилось и ей, усугубляя ту её нервную пугливость. И сколько бы она ни оборонялась от остаточных впечатлений от встречи с бывшим коллегой, желание самостоятельно отыскать Микки только, чтобы удостовериться, что тот просто-напросто послушно исполнял её наказ, навязчиво цеплялось за её мысли. Потакать через действия этому импульсу Кей не стала, потому что было «совсем... совсем не до этого!» И вправду, поиски Микки без каких-нибудь стартовых соображений, куда бы тот первоочерёдно мог податься, обещали долгое дело, тогда как, всё ещё оставаясь на виду у Лектера, отлучаться надолго из его дома она не смела.       Главным её опасением в те дни было, что Ганнибал как-нибудь разгадает по её поведению и её скрытые помыслы, в результате чего изловчится сорвать одно важное дело, за которое отвечала не только она. Домысливал ли он к тому времени уже что-нибудь?.. Жесты и взгляды его молчали, и это молчание давило на Кей сильнее, чем какие-либо активные угрозы и подозрения в «предательстве», отчего её собственное нечитаемое предчувствие возрастало.       А между тем она замечала (хотя и не поручилась бы за действительность этого замечания), что её затянувшееся присутствие в его доме начало производить на Ганнибала какой-то новый, недоступный её пониманию, эффект. Нет, она совсем не верила в существование вещей и обстоятельств, способных вынудить доктора ощутить себя нежданно стеснённым. И если бы кто-то причислил её саму к таким вещам, – она бы, однозначно, разуверилась в реальности именно своего существования. Ганнибал, словно бы жонглируя двумя своими настроениями, всё глядел на неё, подобно энтомологу, то как на занятное экзотическое насекомое, всё ещё живо дёргающееся после нескольких вскрытий; то как на призрак какой-то своей давней, будто бы заживо похороненной, мечты. Кей же в свою очередь знала: ввиду событий, что должны были случиться вот-вот, живой призрак из них двоих – он сам.       О, как жалко, не особо-то и стараясь, противилась она своему трусливому шагу, пусть и придуманному другим. Первоочерёдно в этом сопротивлении сетовала на всё то же неясное юридическое положение Грэма. «...Пусть. В мутной воде рыба ловится лучше. А мне и ловить не придётся... по крайней мере, не живьём». – Ожидаемо, что после случившегося с Беверли в нём воспряло желание уничтожить Потрошителя в самом буквальном смысле. Кей тогда напомнила Уиллу, что они и до того часто обсуждали: для его освобождения был необходим другой подозреваемый тогда, как убийство Ганнибала отпечаталось бы на персоне последнего очистительным клеймом жертвы; не было и не могло быть никаких гарантий, что кому-нибудь в будущем повезло бы доказать его вину задним числом. Разгорячившись каждый со своей стороны, они с Уиллом невольно вовлекли друг друга в продолжительный спор, в конце концов разрешившийся проигрышем Кей. Проиграла же она в силу единственного, крайне позорного для себя, факта: ум её к тому времени сделался настолько негоден, что не смог предложить никаких альтернатив плану Грэма.       Примирившись только-только с одним, она оказалась сражена беспокойством за другое: собирался ли Уилл просить её о собственноручном самосуде? Она не задумывалась о чисто технических трудностях (которые непременно бы возникли при исполнении такого задания), покуда прибывала в непроходимом ступоре от самой идеи. Причина же состояла не столько в личности «цели», сколько в масштабе и стороне её собственных перемен – тех самых, что отлучили её от работы в бюро. С самого их возвращения с Ганнибалом из Миннесоты для неё неподконтрольно изменился вкус всех тем, которыми она кормилась большую часть сознательной жизни: плоть, бойни, убийства, – она почти веселилась ими, куражилась в профессиональном энтузиазме. Однако, стоило только помыслить об этом теперь, как наступали парализующие спазмы тошноты; безнадёжное желание во веки отвернуть себя от любого упоминания живодёрство – желание невозможное, существующее вопреки её собственному существованию...       Голос из глубины всё карикатурно и язвительно гоготал над её новоприобретёнными пугливостью и смущением. И здесь же, будто в опровержение оснований её страха перед удручающей неспособностью к членовредительству, выставлял напоказ целый ряд картин – все с одним и тем же содержанием: незнакомцем, не так давно расстрелянным ею. И это противоречие оказывалось для неё убийственным в своей непонятности. Не в силах объяснить себе (не говоря уже о том, чтобы поправить) диссонанса самоощущения и поведения во вне... она чувствовала, что сходит с ума – самым натуральным образом, в самом популярном представлении... Наркотический ли бред? Тот рано или поздно «выветривался», оставляя ей жизнь – от эпизода к эпизоду, – если только, конечно, не учитывать, что стаж мог нанести уже необратимый ущерб. Кей не знала, что должно было быть хуже: уже свершившееся безумие, или же состояние беспросветного предвосхищения этого; висеть ли в окаменении над бездной или наконец разбиться о её невидимое дно.       Быть может, она действительно была глупа, раз вообще допускала, что Уилл, увидевший, что в настоящий период она совершенно себе не принадлежала, мог спрашивать с неё участие в убийстве Лектера. Разумеется, в реальности ничего подобного он не попросил. В реальности он, вероятнее всего, ещё бы и оскорбился внутренне её обратными ожиданиями. Оказалось же, что у Уилла был, как он сам выразился, «кое-кто на примете». В своём невостребованном состоянии Кей слабо уразумела структуру той предыстории, сопутствующей чрезвычайно странному приятельству Уилла с местным санитаром. Последний, стоит отметить, при первой встрече сходу ошеломил Кей своим холодным личным обращением к ней, обещавшим стать скорее поводом для вражды, нежели сотрудничества. Он пустился в мелкую претензию, мол, когда-то она толкнула его с какой-то тележкой и «всё ещё не извинилась». Очевидно, тот мифический эпизод представлял для него принципиальную важность. Кей, вслушиваясь во всю ту чепуху, что нёс заносчивый санитар, всё более сомневалась в его надёжности в качестве исполнителя. Она тогда посмотрела на Уилла, одним взглядом докладывая ему эти свои сомнения, но тот отразил их выражением собственного лица, так и говорившего «не в моём положении перебирать...» И то верно... Кое-как пересилив себя, Кей тогда вымученно извинилась перед санитаром, правда, так и не вспомнив самого инцидента. «Мэтью Браун... К вашим услугам», – манерно, почти театрально представился тот. После её капитуляции лицо его даже несколько оживилось благодаря выделанной энергичной насмешливости; глаза, полные голодного энтузиазма, метнулись обратно к Грэму...       Кей поднялась с кровати тяжело, с ощущением внешнего сопротивления, словно бы все её конечности при малейшем движением сильнее стягивала стальная проволока. Казалось, она даже слышала стон её натяжения, пока плелась в ванную, чтобы справить малую нужду. Но естественное облегчение так и не наступило вполне, как если бы её сознание и тело теперь проживали в разных пространствах, ограждённых друг от друга хитрым хамелеоном-недугом, что постоянно экспериментировал со своими симптоматическими оттенками и формами, не оставляя ей и шанса на адаптацию.       Всё очевиднейшим образом складывалось не так, как хотелось бы Кей. На поверхности она пассивно следовала данности, трезво обозначенной Грэмом. Но в своих затхлых подвальных глубинах – её эмоции, чувства, предмысли, – всё и на всех слоях её незримой альтернативной материи свербело, пузырилось, конвульсировало... и одновременно с тем все эти внутренние движения происходили автономно, оставляя её в вакууме пустого, бездейственного понимания: она бросала не только неоконченные дела, но и человека, чьим личным чувством ответственности спасалась не впервой.       Прощаясь, Уилл, как ни странно, не нашёл в себе слов для последнего напутствия. За прошедшие свидания в клинике между ними было высказано многое, и если ещё что-то и оставалось, – эти потенциальные признания должны были предполагать общий будущий путь, которого у них больше не было. Так или иначе, Уилл выглядел успокоенным хотя бы самим фактом её отъезда.       За ней оставалось немногое: пользуясь своим нахождением в доме Лектера, сообщить Брауну, где и в каком часу тому было бы сподручнее словить доктора без свидетелей. Однако Браун уже скоро признался, что, в отличие от Уилла, ожидал от неё более активного участия в запланированном произволе. По-видимому он распознал в ней тот же потенциал, которым рассчитывал распорядиться Ганнибал, – это совпадение окончательно отвернуло Кей от санитара. «Вы жестоки, агент Эрли. Не думаете ли Вы, что Чесапикский потрошитель желал бы напоследок ещё раз быть увиденным Вами?..» – сардонически вдогонку бросил ей Браун после её безвозвратного отказа... И нет, она не думала, о чём её спрашивали, если, конечно, то был вопрос. Мысли об этом уносились прочь от неё и таким образом опережали её намерения... Но теперь, наконец догнав их в этой заплесневелой ванной, она была принуждена выслушивать упрёки просроченной идеи: не лучше ли ей было всё-таки попытаться пересилить себя в своём неприручённом состоянии и подстраховать Брауна? С чего она взяла, что он точно справится один против Лектера? (Корнуэлл, помнится, не справился)       Она позаимствовала убеждённость у Грэма, как у главного автора назревших событий... Но как она могла довериться ему, когда противоречие было ослепительно ясным: какой смысл Уиллу отсылать её подальше от угрозы, которой в скорости по его же замыслу должно было не стать?.. Значит, не был он уверен до конца... значит, она сама, единолично спасаясь, подыграла его оберегающей недосказанности... Приняла его предложение дистанцироваться самой от безнадёжно запутанной и неподконтрольной ситуации, как должное. Приняла его жертву и самое главное... не нашла бы в себе смелости и достоинства свидетельствовать даже на расстоянии тому, как он сгорит в своей жертвенности.       Безобразная шутка случилась с ней уже в следующий миг: она почувствовала отчётливый запах горелой плоти, словно бы сама действительность, вследствие какой-то непредвиденной и невозможной ошибки, синхронизировалась с её жутким воображением, обманывая восприятие. Кей тупо глянула вверх, допуская неисправность проводки. В глаза ударил необыкновенно холодный свет лампы, и Кей вдруг мимолётно подумалось, что всё прошлое время она пряталась в темноте не от случайных свидетелей, а от себя; от того, что расшатывало её изнутри. Страх вернулся ощущением неизвестного присутствия, будто бы прилипшего к ней со спины, где кожа между лопаток сразу похолодела и взмокла. Кей отрывисто, словно вся её костная структура в миг проржавела, сдвинулась в сторону к раковине, чтобы освежить холодной водой глотку, пересохшую настолько, что на каждые попытки сглотнуть испарившуюся во рту слюну отзывалась раздражённым сопротивлением.       Вода из крана хлынула ледяная. Кей подставилась под неё, несмотря на начавший бить её озноб; надеялась физическим дискомфортом вернуть рассудок, – то ли поднявшийся слишком высоко, то ли отнюдь упавший в глубину так низко, что его было не достать. Но явившийся беспричинный страх был ужасен. Неотвратим. Страх не оставлял ей ни слёз, ни криков, ни возмущённых жестов – ничего, кроме неугомонных внутренних конвульсий, как если бы через неё ежесекундно пускали ток. Страх попросту проживал это время за неё...       Он резал, кромсал, разрывал и расщеплял изнутри. Оружие его было невидимым. Она не могла ни уклониться от него, ни хотя бы вслепую перехватить удар. Ноги её совсем онемели. Страх отвоевал их себе. Только ли ноги?.. или что-нибудь ещё?.. Кей машинально глянула в зеркало над раковиной. Кто это?.. Если не она, то где тогда... Чужая мысль пронеслась у неё в голове, и Кей дёрнулась в сторону от отражения, ни разу не задумываясь в эту секунду, насколько иррациональным было её движение.       Сердце её ещё тесно колотилось в груди, когда она вернулась в успокаивающий полумрак и утомлённо откинулась на стену рядом с дверью в ванную. Биение пульса в висках плотно заглушало внешние звуки, и она не сразу обратила внимание на стук в дверь – входную. Та сотрясалась с рваным интервалом и чуть проминалась внутрь номера, будто кто-то нетерпеливый ударялся о неё снаружи.       – Открывай, сука! Я знаю, что ты там! – агрессивный, безотчётный вопль разбил ритм сердца в её ушах.       Кей инстинктивно сдвинулась вправо вдоль стены; забилась в угол между нею и массивным трёхстворчатым шкафом, притихнув... И зачем только понадобился такой здоровый шкаф в номере на одну персону? Смотрелся он до смешного несуразно... Нет, не о том она думала... Бен, Лектер, Браун, – она перебирала все варианты, кто бы мог заявиться к ней так бесцеремонно... Кто мог знать?.. А, может, и не к ней. Может, ошиблись... Мышление её срабатывало всё тяжелее, не укладываясь в адекватные структуры.       «Ты не такая, как мы... Ты воняешь страхом, – и это чувствую не только я...» С чего это она теперь его вспомнила? Голос Трэвиса, вдруг воспроизведённый её памятью, чрезвычайно органично наслаивался на тот, что раздавался за дверью, неразличимо сливаясь с ним в один. Но разве это возможно? Даже если допустить, что Трэвис выжил... она собственноручно постаралась, чтобы он уже ничего не мог говорить. «Сколько шума...» – лихорадочно подметила она про себя. Да ведь будь это взаправду, – кто-нибудь из её соседей-постояльцев уже бы прибежал, – Кей зацепилась за эту мысль, как за единственный, достаточно убедительный повод к тому, чтобы не предавать своё понимание реальности. Да, что бы с ней ни происходило, она не позволит этому состоянию провести себя. Да и тот факт, что она, в принципе, ещё помнила разницу между реальным и нереальным, скорее свидетельствовал в пользу того, что пока ещё не весь ум покинул её.       Она безыдейно колебалась в своём «укрытии», одной рукой плоско держась за стену слева, второй – за выступающий угол шкафа, оставляя липкий влажный след на его поверхности; не доверяла своим ногам. Глаза её в жадном, отчаянном обращении пробежались по перспективе комнаты и приметили пистолет, по одной только привычке оставленный на прикроватной тумбе. Чтобы добраться до него, нужно было пронестись мимо входной двери. «Да и толку с него!..» – отмахнулась Кей, припоминая одну нелепую штуку, учинённую ею накануне не иначе, как в качестве меры предосторожности после случая на трассе. Но о том позже.       Справа было два окна, и взгляд её в надежде задержался на ближайшем. Бежать?.. Но стоило ли, если можно было решить вопрос... иначе... хоть бы и руками. Ей ли тушеваться, когда она уже осуществляла подобное? Тяжело только в первый раз, а дальше, известно, по накатанной... Она ведь и тогда, в той чёртовой хижине, прекрасно сознавала наперёд, что Трэвис ничегошеньки ей не ответит, хоть надвое его разорви. Ради результата ли она отрезала ему язык? – наглая глупость. Ради процесса... ради омерзительного, грязного, нижайшего удовольствия, которого она теперь и не помнила в деталях, во всей его кровавой палитре, так сказать, но которое и сейчас гналось за ней... Почему? Почему ей обязательно приходилось думать о чьей-нибудь смерти, только бы снова почувствовать себя безопасно?..       Тут ей привиделось, будто бы ручка ванной двери дёрнулась под чьей-нибудь хваткой с обратной стороны, где никого не было и быть не могло. Кей как-то непроизвольно раздражённо моргнула, как если бы просто пыталась сморгнуть соринку, и надсадно, потерянно рассмеялась непонятно над чем. Не отрывая глаз от всё той же ручки, она боязливо, в холодном поту, совершенно вдавилась всей своей фигурой в боковую стенку шкафа, словно бы что-то в действительности угрожало наскочить на неё именно со спины. Дыхание её невольно прервалось. Но там, в коридоре, по-видимому услыхали её смех и, приняв на свой счёт, продолжили ломиться разъярённей. Кей, однако, к тому времени подурнело настолько, что она сама того уже не слышала. Картина пред ней совсем узорами пошла, потемнела и зазернилась... «Не входи, прошу, не входи...» – безмолвно молила и жалобилась она, впрочем, уже не соображая, к кому и к чему взывала. Одно желание в эту минуту было в ней окончательно определено: незамедлительно, натурально и без остатка растаять в своём углу... Измучившись и до того приступом в ванной, усиленным теперешним напряжением, она не удержала своего тела... Но то почему-то не рухнуло тотчас. Веки её неконтролируемо, коротко дрогнули, смыкаясь неполно.       Уже не задаваясь абсурдностью своей затеи (отстреливаться от призрака?), она кинулась к пистолету, собираясь одним точным рывком преодолеть расстояние. Но движение на практике вышло опасно, критически заторможенным и некоординированным. Та же сцена уже трижды финишировала в её голове к тому моменту, как сама Кей успела добраться лишь до центра комнаты. Входная дверь сдалась, напоследок плаксиво визгнув петлями. Посторонняя фигура, ворвавшись, сначала чисто по инерции налетела на Кей, почти сбивая её с ног. Но сразу за этим вторженец, экстренно сориентировавшись в новом для себя пространстве и самой ситуации, действовал целенаправленно: схватил её за волосы и отшвырнул к стене позади неё же. Кей чуть сползла по ней, – незамедлительный толчок в живот заставил её согнуться пополам; выставила плечо перед собой в несобранной попытке защититься от второго удара сверху.       – Дешёвая мразь! – ядовито прогремело над её головой, когда чьи-то руки, окостеневшие и одновременно крупно дрожавшие, должно быть, от переполнявшего их импульса к членовредительству, насильно оторвали её от пола и придавили обратно всем телом к стене.       Он, кем бы он ни был, продолжал захлёбываться оскорблениями и угрозами в адрес Кей и всё равно словно бы никак не мог ими напиться. Словно бы никакие удары, никакая боль, в настоящем причиняемая ей, не могли унять его слишком живой, вулканически извергающейся, ярости. Его подтвердившаяся явная способность к воспроизведению громких складных звуков капитально отменила собственные домыслы Кей насчёт её бреда с Трэвисом.       – Сколько ты ещё будешь насмехаться надо мной!..       – Д-дже-е-р?.. – ничего внятного из её попытки к обращению не вышло. Чужой острый локоть надавил ей на горло. Она попыталась ударить обидчика коленом в пах, но снова промахнулась – уже не словом, а действием; ноги по-прежнему ощущались ватными и ненадёжными.       Ещё один мертвец явился?.. а впрочем... Кей в одночасье стало не столь важно: кто перед ней, для чего и за что. Пульс её ещё более ускорился, пустившись по венам стремглав, – но уже не из-за раннего панического перенапряжения. Всё в ней к этой минуте перевернулось. Она чувствовала, как освобождалась от всяких внутренних условностей, и только подстёгивала это новое, хотя и крайне знакомое, движение в себе. Все её нервы, что ранее стыли и стонали от сомнений ужаса, теперь накалялись пружиной, до предела растянутой с двух сторон и готовой выстрелить. Жажда к будущему ответу на каждый, нанесённый ей, удар нарастала в одном темпе с болезненно диким, пьянящим весельем. Искренне и капризно она досадовала только на то, что пока не могла расшевелить своё тело, чтобы оно по скорее сровнялось с мыслью.       – Паразитка паршивая!..       Она попыталась в полумраке ощупью опознать внешность человека, оказавшегося к ней так близко – лицом к лицу, – но лишь почувствовала на своей коже его несвежее дыхание; одно это, разумеется, мало говорило о его характере; более того, как должно было выясниться позже, наоборот сбивало с этого характера в ложном направлении. А агрессивный визитёр тем временем продолжал почти бессвязно изъясняться на её счёт. Периодами он понижал свой тон до полушёпота, который отчего-то резал по слуху жёстче прежнего рёва.       – ...Ну!... Ты ответишь мне что-нибудь? – издевательски подначивал он, брызжа ей в лицо своей застоявшейся слюной и только сильнее надавливая ей локтем на горло, из-за чего она вынужденно запрокидывала голову, чтобы со своей стороны ослабить давление и выхлопотать себе чуть-чуть воздуха.       – Пошёл... ты... – да, до того бесполезных чувств и соображений она оказалась, что особенно охотно и безоглядно тратила тот самый, с трудом выхлопотанный, глоток выживания на бесплодные ругательства.       С инстинктивной судорожной торопливостью она принялась хаотично царапать лицо обидчика, его шею – всё, до чего могла дотянуться; цеплялась за его черты; то подтягивала его к себе чуть ли не за самые уши, то отнюдь упиралась твёрдым основанием ладони ему в подбородок, пытаясь отдалить от себя чужой спёртый, тошнотворный дух.       И здесь ей вновь стало смешно, как если бы она, совсем абстрагировавшись, со стороны наблюдала взаимодействие двух фигур, их неуклюжее обоюдное смещение. И до того это напомнило ей отчаянную потасовку каких-нибудь, дряблых и телом, и разумом, безнадёжных и простейших существ, что... да, делалось смешно... Абсурдно смешно, – насколько может быть смешно в аду. Не в том величественном, многоэтажном аду образности и красноречия Данте, конечно... А в маленьком, бытовом, таком незначительном аду, где даже зло ничтожно, и где твоему страданию не найдётся ни смысла, ни эстетического оправдания. Эта сфера – только отрывистый чих... и, потёкшая за ним, тупая стыдливость, после которой ещё нужно оправиться.       Да, она по-видимому зацепила своими ногтями особенно чувствительный участок у ноздрей нападавшего, потому как он внезапно дёрнулся головой назад, едва слышно прошипел с болью и, может быть, даже прослезился в темноте, без раздумий толкая Кей в сторону от себя.       Она попятилась назад, путаясь в собственных ногах; всплеснула руками, машинально пытаясь ухватиться за всё подряд, чтобы предотвратить своё падение; левая рука зацепилась за штору, давлением веса всего тела срывая ту с окна на половину, и крючки, как бисер, игриво посыпались Кей на плечи и грудь, когда она всё-таки упала на спину плашмя, не сумев сохранить равновесие.       – Думаешь, я на тебя зол? Нет. На себя. Я сам допустил это. Ты, процентная шкурка, и пальцем бы не успела пошевелить, не брезгуй я тобой так сильно даже в том, чтобы засадить тебя!       Немного уличного фонарного света, выглянув из-за полусорванной шторы, чуть подсветило мужскую вытянутую фигуру. Но лица его всё ещё было не разобрать. Волосы его сбились наперёд. Но он не торопился убрать их с глаз, словно это обстоятельство никак не мешало его обзору. Увидев, что Кей шевелилась ещё вполне себе бодро, он схватил с тумбы над ней выключенную лампу на широкой, выпуклой ножке и, не особо прицеливаясь, наметил ударить той с размаху по её голове. Однако она, Кей, успела извернуться; перекатилась на живот и, схватившись за простынь, тяжело подтянула себя туловищем на кровать поблизости. Так что удар пришёлся по спине и заставил её разве что сдавленно мимолётно простонать, будто бы боль, – в той оглушительной выраженности, на которую явно был ориентирован нападавший, – прошла как-то мимо её нервов, чуть задевая их.       Состояние у неё было теперь иного, своего рода, но столь же неоднозначного что и раньше: сосредоточенно-решительное и здесь же иступлёно-протестующее – протестующее против всего и всех... и какой-то равной частью себя, которую сама внутренне норовила урезать и приуменьшить, даже против себя самой. По крайней мере, она чувствовала, наконец, что реанимировала в себе способность к своевременным физическим реакциям. Тело будто бы вспомнило чьё оно, выбрало... и уже чужие, но нужные, присвоенные рефлексы вырывались вперёд, оставляя сознание догонять. «Хорошо... Так – хорошо».       Осколки, разбитой при ударе, лампы повыскакивали из отлетевшего и покатившегося по полу абажура; мужчина смекнул тотчас! Наклонившись, он взялся за один – наиболее продолговатый и годный, – не обращая никакого внимания на то, что острые края ранили его собственную ладонь, он вскарабкался на кровать вслед за Кей, которая уже опять потянулась к пистолету, и с осколком бросился на неё. Почувствовав приближение сзади и предупреждая угрозу, та вынужденно отложила попытку вооружиться серьёзнее и резко перевернулась обратно на спину, чтобы видеть нападавшего и успеть что-нибудь предпринять; рука её пошарила сбоку и обнаружила подушку у изголовья; Кей мгновенно заслонилась ею.       Дикая суета между ними возобновилась: кровать из-за их борьбы, происходившей на ней, в какой-то момент сдвинулась в сторону, задевая рядом стоящую тумбу, отчего та коротко дрогнула; пистолет, и без того небрежно оставленный почти что на самом краю, глухо свалился куда-то вниз, полностью покидая поле зрения Кей.       – Чёрт!..       Нападавший замешкался: остриё стекла в его руке застряло в ткани наволочки, напав на довольно крепкий шов.       – Да отвали ты от меня! Вонючий ублюдок! – не выдержав, в пиковом возбуждении воскликнула Кей, мало сказать, раздражённая надоедливой неуступчивостью фигуры, нависающей над ней и не оставляющей попыток изрезать её.       Она гибко подогнула ноги, упираясь коленями в его корпус, и изо всех предоставленных сил пихнула его от себя. Мужчина сместился назад разве что на пол метра, потеряв в складках сбившейся постели свой осколок. Кей же показалось достаточным то свободное пространство, что она восстановила между ними. Она выпрямилась, приняв положение как-то боком, чтобы исподтишка замахнуться и ударить в челюсть своему обидчику выставленным локтем, тем самым вскорости возвращая ему долг за недавний захват у стены.       – Какого...       Мужчина уверенно перехватил её локоть у самого своего лица. Кей, оказавшись разом широко озадаченной, неподвижно и прямо всматривалась в чёрные провалы глаз перед собой, невидимые в темноте.       – Ты... здесь?.. – сбивчиво и неопределённо, скорее саму себя спрашивала она.       Дело было не в том, что её атака не удалась сама по себе, а именно в той особой манере, в которой эта атака была встречена с той стороны... Словно сам характер движений и уловок Кей в подобных обстоятельствах уже был когда-то лично изучен конкретным человеком. «Мы встречались?.. Идиотка! Конечно, встречались! Какой мог быть мотив у незнакомца?! Нет, только не сейчас... позже... потом как-нибудь... всё потом», – вновь собравшись, отмахнулась от размышлений она; следом набрала слюны и, поднапрягшись, плюнула в лицо человека напротив.       – Мразь!.. – зло и обескуражено зашипел тот; отшатнувшись с каким-то даже гиперболизированным отвращением, принялся остервенело обтираться.       Кей без промедления бросилась обратно к краю кровати, с грубой уверенностью пользуясь паузой, подаренной ей чужим человеческим возмущением, и свесилась головой вниз, в нетерпении выискивая взглядом пистолет, ранее утерянный так нелепо. Но тут кругом неё всё беспросветно померкло. Она всеми конечностями задёргалась и беспредельно завизжала, стоило на её голове оказаться наволочки с той самой подушки, которой она до этого оборонялась как щитом. Мужчина дёрнул её спиной к себе, крепче перехватывая края ткани у основания её шеи. Кей с глухим ударом приземлилась на пол, когда её стащили с кровати и куда-то нещадно поволокли. Свободная рука её, – пока второй она беспорядочно перебирала по полу, пытаясь удержаться хоть бы на четвереньках, – шарила по ткани на лице в намерении вслепую сыскать те самые прорези, проделанные осколком лампы, которым орудовал нападавший.       Последний, к слову, между тем остановился будто бы в поисках чего-то. Кей физически почувствовала эту остановку, затем услышала неясные звуки не особенно результативного мельтешения со стороны мужчины, которые ещё тоньше обличали замешательство, опять случившееся с ним. Кей тоже затихла, держась такой зажатой, прямо-таки приструнённой позы, пока рука её медленно и скрытно сошла вниз к ботинку, в котором по обыкновению был спрятан складной нож. Она беспомощно, будто по инерции, подалась ближе к своему обидчику, пошатнувшись в навязанной темноте; издала какой-то жалкий, протяжный возглас; вяло и неуклюже ухватилась за чужое бедро, отмечая для себя его расположение...       Раздавшийся крик не оставил Кей сомнений в том, что она попала по цели, – ещё прежде того, как она с облегчением сорвала со своей головы синтетический мешок. Свежие ругательства извергались мужчиной с ещё большей силой, приумноженной болью. Его неустойчиво повело куда-то назад, обратно к кровати, вместе с ножом, оставшимся в ране. Кей не спешила его себе возвращать, будучи занятой восстановлением своего зрения. Немного забывшись, потому задержавшись на коленях, она увидела перед собой распахнутый настежь холодильник с пустым мини-баром и, держась за него, наконец-таки встала на ноги. Она не оглянулась, не желая тратить ни время, ни внимание на то, чтобы свериться: достаточно ли убедительно ранила своего противника. Возня с ним порядком ей надоела, и она решительно определилась, что пора было с внеплановым недоброжелателем кончать.       С этим намерением она отправилась бегом в ванную, где всё ещё горел свет; обыскала всё тесное помещение, включая узкие полочки за зеркало, но не нашла для себя ничего подходящего.       – Пусто... Пусто.       Она пару раз дёрнула крышку туалетного бачка; рычаг слива ненадёжно вздрогнул, но сама крышка так и не поддалась. Кей выпрямилась и случайно переглянулась со своим отражением в зеркале. Странно, почти озарёно посмотрела на свои руки, где невидимо белели неисчислимые следы старых наклонностей, и, вредно, зловеще оскалившись, быстро и предприимчиво схватила душевую лейку. Длины шланга хватило. Кей разбила зеркало и по примеру своего преследователя вооружилась осколком, методично обмотав его края бумажным полотенцем, чтоб самой не порезаться. Она повернулась к выходу и уже было сделала шаг, но тут же остановилась, словно бы ведущая нога её провалилась в пустоту.       Корнуэлл долговязо перешагнул порог ванной, с позволения сказать, комнаты, малая площадь которой приводила в дискомфортно-интимное стеснение и двух человек, одновременно оказавшийся в ней. Он заметно ковылял на раненную отстающую ногу и придерживал левой рукой внешнюю сторону бедра, откуда всё ещё торчала рукоять складного ножика Кей; свободной же рукой он держал перед собой её пистолет... Кей, напрочь забывшись, непроизвольно попятилась.       – Тебя... не должно здесь быть... – Не стоило ей наверно так прямо это озвучивать, но недоумение её в эту минуту было столь сильным, что спешило самостоятельно говорить за себя.       Маркус прищурился – слишком сосредоточенно и пытливо для человека, совсем недавно бушевавшего известным образом; мышцы его лица, тем не менее, ещё какое-то время подрагивали, выказывая не полностью сброшенную нервозность. Если у него и оставались какие-либо сомнения по поводу отношения Кей к какому-то важному ему пункту, то они улетучились вместе с той самой неосторожной оговоркой из её уст.       – Ты удивлена, – констатировал Маркус, необычайно ловко переключаясь на свой стандартный, почти судейский тон. – Неужто твой приятель не предуведомил тебя, что договорённость аннулирована? Вот что бывает, когда меняешь старых друзей на новых... Брось это, – между прочим сухо скомандовал он, примечая в руке Кей осколок, забытый ею.       Кей по-видимому едва ли понимала, что именно от неё требовали; рука её скорее самопроизвольно слабо качнулась в сторону раковины, выбрасывая осколок к остальным.       – Теперь назад.       Она послушно отступила ещё на пару шагов назад, как было велено, пока не упёрлась задней частью коленей в бортик ванной.       – Держи руки на виду. Попробуешь ещё что-нибудь вытворить, – вышибу мозги. – Дежурно предупредил Маркус и вдруг напряжённо усмехнулся собственным следующим словам. – Ты, верно, уже заметила, что нынче я как раз в том настроении, когда мне лишнего повода давать не нужно... Так что не испытывай меня. Нам с тобой ещё предстоит обстоятельный разговор.       Он тяжело и устало сдвинулся к раковине. Стало очевидно, что он сам был непрочь перевести дыхание после всего. В уголке пластиковой рамы над раковиной ещё держался уцелевший фрагмент зеркала.       – Вот же гнида припадочная... – Корнуэлл оскалился со злым, родственным веселью Кей, азартным чувством, бегло взглянув в отражении на своё поцарапанное лицо, отравленно-желтоватый цвет которого был неизгладим даже в холодном, почти стерильном освещении ванной.       Кровь капала из пореза на его ладони. Маркус взялся промывать её под краном, не отводя глаз от Кей и по-прежнему предупреждающе удерживая её на прицеле, в чём, однако, не было необходимости: в продолжение всего этого времени она ни разу не пошевелилась даже для того, чтобы полнее вздохнуть; и хотя не смыкала век, казалось, ничего не видела перед собой.       – Ведь собирался же сначала поговорить!.. Но весь мир – сплошные провокации, – неожиданно слишком простецки заговорил Маркус. – Коллеги, партнёры, родственники, соседи, прохожие – всякая всячина!.. Кто-нибудь обязательно попытается вывести из себя! Обязательно прицепится! Каждый из ряда вон лезет, будто непременно наделает в штаны, если не досадит тебе... Взять бы да и пустить весь этот ряд под раздачу, а-а?.. – Он сочно усмехнулся, посмотрев на Кей лукаво и заискивающе – так, что в какой-то момент могло показаться, будто бы он запрашивал какую-то поддержку своим желанным выводам.       Щедро оторвав себе бумажного полотенца, он скомкал его в своём влажном кулаке, чтобы остановить кровь. Он всё ещё выглядел оскорблённым и рассерженным хотя бы на то, что судьбою оказался заброшен в обстоятельства, при которых так легко снисходил до собственноручной расправы. И про себя уже усиленно думал: как бы ему элегантнее и убедительнее обосновать своё недавнее грязное свирепство, неудобно унижающее его перед самим собой; щекотливо ранившее его самомнение и привычку самовыражаться через стерильные, строго избираемые реакции и манеры.       – Молчишь? Хорошо... Как следует обдумай, что будешь говорить мне дальше. Ты знаешь: я очень, очень не люблю, когда кто-то напрасно считает себя умнее меня. Обойдёмся без оправданий, ладно? Ничего толкового ты всё равно не сообразишь. А выслушивать бездарную хитрость я, знаешь ли, сейчас не очень расположен.       Корнуэлл боком прошёлся по маленькой ванной, по-видимому единственно для того, чтобы проверить предел своих возможностей к самостоятельным передвижениям с ножом в бедре, который не спешил вынимать. Аптечки в доступе не было. Он поморщился от боли и неудобства, пробуя очередной неуверенный шаг. Со злым неутолённым обвинением глянув на Кей, он вновь обратился всем вниманием к своей ноге и, прикинув в уме, что немедленное отмщение невыгодно обойдётся ему самому, решил повременить с этим.       Между тем Маркус, по всей вероятности, в силу своей мнительности неверно толковал для себе застывшее выражение Кей. Не менее, чем непозволительная вспыльчивость, унижал его и собственный внешний вид, громко заявляющий о потерянном контроле. На нём была серая, заляпанная толстовка, сорванная будто бы с кого-то другого, приземистого, оттого сидевшая на Корнуэлле коротковато; волосы выглядели слипшимися, тусклыми; он не умел улыбаться естественно и открыто, – только с напряжённым цинизмом уводил уголки рта вверх, либо же, в редких случаях, демонстрировал оскал, который теперь обнажал небывалый налёт на зубах, – словом, он явно долгое время беспрецедентно отказывал себе во всяких гигиенических мероприятиях. Вот и случилось, что его наружность, наконец, совпала с тем самым образом, что пророчило когда-то ожидание Кей, которой, впрочем, теперь было не до ликования. Но со своей стороны Корнуэлл, разумеется, никак не мог не заподозрить её в злорадстве.       – Кстати, я не ослышался? Ты назвала меня «вонючим ублюдком» (так, кажется?), когда мы резвились на кровати? – Он ухмыльнулся на одну сторону – с такой наглядной, нездоровой асимметрией, словно бы у него натурально защемило лицевой нерв. – Справедливости ради, я тоже весьма вольно отнёсся к твоей характеристике. Считай, что в этом отношении мы квиты. Хотя, что ж это я? Тебя ведь собственная непотребность никогда не смущала. Ты у нас такая, да? Прошедшая закаливание самоуничижением... Руки! – повторно скомандовал он, строго реагируя на шевеление Кей.       – Я что-то... ничего не понимаю, – она бесчувственно опустилась на присядки, держась за борт ванной, чтобы окончательно не свалиться, и с тупым напряжением уставилась перед собой.       Маркус чуть склонил своё лицо над ней и сам непонятливо прищурился.       – Это, пожалуй, даже интересно, – отвечал он собственному наблюдению.       Молчание Кей считывалось им... пустым. За её малоподвижностью Маркус не улавливал того предсказуемого, экстренного внутреннего движения, когда человек, очевидно и необратимо загнанный в угол, начинал весь извиваться в собственных мыслях, держась за своё молчание, как за отсрочку. Здесь же было другое. Маркус с удовольствием принял бы, если б она заткнулась от испуга. Человека, притихшего от страха, не менее успешно можно было вывести из этой тишины теми же инструментами. Но для реакций Кей он пока инструментов не находил. При взгляде на её помертвевшее, безнадёжное выражение лица, он сам едва не признал, что-то с ней случилось что-то необыкновенное – что-то, ранее не наблюдаемое им, и, возможно, не зависевшее лично от него. Но он успел одёрнуть себя: она ведь наверняка в его недоумение и целилась этим представлением!       – Мы с тобой договорились, чтоб без этого, – напомнил Маркус, выговаривая слова с излишне демонстративной жёсткостью, намереваясь доказать и себе, и Кей, что её экспериментальная манера не произвела на него ожидаемого эффекта. – Ты бы знала, сколько всего я успел нафантазировать о тебе за этот месяц, пока твой дружок содержал меня взаперти...       Кей, казалось, безвозвратно потерявшаяся в течение всей этой сцены, не сказать бы, что окончательно нашлась после заявления Маркуса, но в своём неосязаемом странствии натолкнулась рассеянным вниманием на единственное его слово, как на заземляющую стенку: «... месяц...» Будучи придавленной этим словом, она с неясным толком посмотрела на Маркуса исподлобья. Месяц? Взаперти? Если он не лгал... Что же такое делалось с ней самой, что даже Корнуэлл, пробывший, по его же признанию, последний месяц в буквальном заточении, ориентировался во времени куда лучше неё?..       – ...освежевание, расчленение – всё такое гнусное, животное, доисторическое (ничего, что я так прямо?), – тем временем продолжал он. – Я всё думал, что, продвигаясь в своих мстительных фантазиях, должен был бы взойти к тонкости и изяществу... к оригинальности. Тем более, что оригинальность оплачивает скуку, а я, знаешь ли, очень скучал. Но в конце же я наоборот опустился до точки, где, воображаемое мной, живодёрство сделалось таким примитивным... Максима – прямолинейной, нижайшей! Тут-то моя обыкновенная логика и лопнула... Деградация воображения, – может, причина была в естественно истощившихся умственных возможностях в материально скудных условиях. А, может, эти изменения представляли собой отнюдь искусственный характер; может, кто-то наметил мою умственную, нет, личностную деградацию, как конечный результат, к которому целенаправленно двигал нас обоих... Ведь так и выходит: когда человека планомерно принижают до первобытного состояния; низводят до низшей оценки себя, а цель же превозносят до гордой аккуратной системы с отнюдь неаккуратным процессом, воплощающим на практике эту самую систему. Когда растворяют твоё собственное представление о себе в твоих же отходах!..       – ... Стой, прекрати... Хватит! – Кей с невыносимым, пугливым отвращением перебила его; что-то в его заявлениях словно бы угрожало ей реальнее и внушительнее пистолета.       Корнуэлл уже было порадовался её ожившему страху, но, кроме того, неожиданно для себя обнаружил в её глазах и какую-то перевёрнутую, очень своеобразную, оскверняющую жалость.       – Не смотри так на меня, не советую, – бесстрастно процедил он тогда, как по его телу, казалось бы, ни с чего прошлась недолгая дрожь. Кей и сама к тому времени коротко импульсивно зажмурилась, не нуждаясь в дозволении извне – не смотреть. – Не скромничай, – поправив своё настроение, Корнуэлл обратился к прежнему смелому развязному тону. – Разве не этого ты хотела? Не это планировала?.. довести меня, посредством чужого участия, до той крайней черты, когда я, в конец свихнувшийся и одичавший, в шутку выброшенный на волю, с восторгом стал бы вылизывать мокрый асфальт под кондиционером, как какая-то паршивая псина! – Голос его сорвался на той личной высоте, которую прошлый Маркус (каким он сам себя знал) всегда считал чрезмерной в разбирательствах с кем-либо. Он недолго помолчал, насильно возвращая себя в состояние той обидчивой сдержанности, позволяющей ему по крайней мере внешне звучать расчётливо и дисциплинированно. – Планировала, конечно, – половину. Запереть меня, когда я только оказался на свободе, – м-да, я почти уверен, что изначальная идея принадлежала тебе. Предсказуемо... но неплохо. Эффект оправдал бы банальность. Что касается остального... О-о-о, это было бы слишком мудрено для тебя. Ты предпочитаешь методы попроще и довольствуешься ими, потому что иные тебе не доступны. О тебе всегда поговаривали, как о рисковом человеке, – но это всё разговоры людей, имеющих весьма поверхностное представление о тебе; да и сама ты постигла себя вряд ли глубже и шире, чем они... А вот я знаю. Понял ещё давно, после того первого раза, когда врезал тебе. Ты ведь больше не рисковала препираться со мной. Есть в тебе место и для трусливой предусмотрительности, которая в редких, исключительных случаях вытесняет и импульсивность, и твою тупую неспособность доводить дела до конца... Нет, без поддержки ты бы не рискнула отпустить меня даже ради игры, – не после моего благотворительного урока в ресторане, не в этот раз... Вставай! – резко потребовал Маркус. – Обычно у меня нет претензий к исполнителям. Что с них взять? Ремесленники. Но твой оказался удивительно инициативен, – объявил он, жёстко отделяя одно слово от другого, чтобы Кей впитала рассудком значение каждого без остатка. – Кстати, ты на колёсах?       Та вынужденно поднялась на ноги, вновь обращаясь к Корнуэллу всем своим сконфуженным, всё ещё заторможенным вниманием.       – На каких?..       Маркус едва не закатил глаза оттого, что ему приходилось вдаваться в очевидное уточнение:       – На автомобильных. Давай, живей! По дороге поболтаем. Прокатимся до твоего приятеля. Он всё это время держался так кротко, не показываясь мне... Я бы очень желал наконец-то видеть его.