Долгий путь домой

Тучки небесные, вечные странники! Степью лазурною, цепью жемчужною Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники С милого севера в сторону южную. Кто же вас гонит: судьбы ли решение? Зависть ли тайная? злоба ль открытая? Или на вас тяготит преступление? Или друзей клевета ядовитая? Нет, вам наскучили нивы бесплодные… Чужды вам страсти и чужды страдания; Вечно холодные, вечно свободные, Нет у вас родины, нет вам изгнания. М. Ю. Лермонтов

Вообще, Венти не любит грустить и расстраиваться. Он, в принципе, не любит негативные эмоции, слёзы, истерики с характерным топом ножкой об землю. Не любит и всё. Но почему-то жизнь активно пытается сделать из него не яркое жизнерадостное солнышко с косичками, а хмурую, кучерявую тучу, раздражающуюся дождём на землю. По крайней мере, именно тучей сейчас он себя и ощущает. И как же жаль, что люди, безразлично снующие туда-сюда, не замечают этого. Они вообще никогда не замечают его, когда им это не нужно. Но стоит только хорошему настроению взять верх, и случайные прохожие уже не прочь с улыбкой послушать песни глупого барда. Венти это вообще никогда особо не трогало. Ну, он старался верить в то, что не трогало. Искренне, отчаянно и безрезультатно. Так и сейчас… Из стороны в сторону, как брошенный пёс, бард тенью бродит между мечущимися горожанами, безрезультатно умоляя их послушать свою игру на лире. Они, занятые и взволнованные, только отмахиваются, может, откупаются ярко-красным яблоком — оно выпадает из ослабевших рук на землю и бездумно катается по улицам, пока кто-нибудь невнимательный просто не растопчет его. Вот таким брошенным и ненужным яблоком чувствует себя и Венти. А добивающей пулей в сердце залетает мысль о том, что, да, всё так и есть. Брошенный, ненужный и одинокий. — Эксклюзивное предложение, — пальцы бегут по струнам, чтобы не так уныло звучало, но срываются, стёртые в кровь, и ноты выходят фальшивые, резкие, ненастоящие, — выступление самого знаменитого барда под дождём! — он, правда, только начинает накрапывать. Тучи синеют на сером небе, мечутся от яростных порывов ветра, накапливая мощь, чтобы с первым раскатом грома хлынуть ливнем на землю. И люди уже вовсю спешат спрятаться в уютном домике, где их ждёт семья, горячий, дымящийся чай в большой кружке и огромный шерстяной плед. Торопливо докупают продукты у Бланш — ей самой уже не терпится закрыть поскорее лавку и спрятаться от неприятной погоды за стёклами окон, подгоняют резвящихся в фонтане детей, переживая, что они заболеют, простынут, промокшие на холодном ветру, судорожно допивают вино, хмуро всматриваясь в небо — гадают, как много им ещё удастся выпить прежде, чем природа разразится гневом. Венти отчаянно понимает, что его ждёт промозглая ночь в обнимку с лирой под деревом, икотой от кисло-горького вина — единственное, на что ему хватит денег, и то не факт, что ему продадут, и измятой газеткой на макушке — зонта у него нет, простите, такой роскошью он не располагает. Нет, Барбатос не жалуется. Но всё же… Всё же… — Венти, шёл бы ты домой, — и вот первый раскат грома. Случайно, он, правда, случайно натыкается плечом на Нимрода, как обычно подвыпившего, но на удивление ещё довольно крепко стоящего на ногах. Видимо, дождь прекратил его очередную внеплановую попойку, и несчастный спешил домой к жене получать нагоняй, — кто в такую плохую погоду будет слушать музыку? Венти на плечи падают не холодные капли дождя. Груда камней на него валится, а он ведь никогда не воевал с Мораксом. — У природы нет плохой погоды, — и всё же пропевает, ласково перебирая струны. Они жутко фальшивят и негодуют — Нимрод на это морщится и отмахивается. Да идёт дальше, через секунду напрочь забывая о странном барде, жаждущем постоять под дождём. И знаете, он даже не замечает. Не видит, как безжалостно топчет, давит рухнувшее вниз сердце, которое вырезал из груди своими словами. Сердце Венти пластырь уже не вылечит. И бинты не помогут. Ему вообще ничего не поможет. Оно было хрупким, хрустальным, и по нему паутинной сетью вились трещины, глубокими рвами сияли сколы. И всё же оно хотя бы было. Теперь вместо него лишь груда черепков, тонущая в грязной луже. Барбатос ничего не говорит. Ни один мускул на лице не содрогается. Разве что кровь резко подступает к горлу, но он стойко всё выдерживает с яркой улыбкой на лице. Эта улыбка сияет до тех пор, пока на улице не остаётся никого. Кроме самого Венти, конечно же. И в эту секунду дождь смывает все краски, растворяет нерадивую маску и обнажает подбитую душу. — Да уж, — и плечи понуро опускаются, — погода что надо, — и тень печали ложится на лицо. И пока все прячутся дома от царапающих кожу холодом капель, Венти стоит на площади, низко опустив голову. Это так, не чтобы слёз не было видно. Просто орнамент красивый у дорожки. Волосы неприятно липнут к коже, мокрые, склизкие, потяжелевшие от влаги, они тянут вниз — хочется рухнуть и зарыться лицом в свежую траву. Нет, не лицом и не в траву. В гроб и сразу под землю. Почему-то архонту отчаянно хочется верить, что там, дальше, его ждёт Венти и безграничное счастье. Потому что тут его никто не ждал, и крова у него не было, и семьи у него не было. У Венти никого не было, и он до последнего оставался на пустынной площади. Омытый дождём и остуженный ледяным ветром, он даже не дрожал. Ну, разве что пальцы слегка подрагивали, оттого бард и сжал их в кулаки до побеления. И в глазах, тех самых глазах, которые Люмин в шутку или нет называла драгоценными аквамаринами, именно в них сейчас бушует буря, тёмные тучи клубятся, затмевают синевой изумрудную зелень, кучерявятся, готовые разразиться громом и слезами на несправедливый мир. Они — зеркало души, а душа у Венти не лёгкая и воздушная, подобная ветру, его личной стихии, она тяжелее каменных колон Моракса, темнее самых жутких секретов Кэйи, пропитанная виной и горечью одиночества, оттого и аквамарин застилает чёрным дымом печали и влажной пеленой слёз. — Дом? — кривая усмешка скользит по некогда радостному и светлому лицу. — Кому он вообще нужен? — мотает головой, разбрасывая косички и капли в разные стороны. — Мне и так нормально, — и ноги несут куда-то к выходу, в лес, подальше от людей, — никто мне не нужен, я архонт, это я им нужен, — крепко жмурится, обнимая себя руками. Как будто это поможет ему согреть заледенелую душу, — я… — шёпотом отчаянно срывается с побелевших от холода губ, — я нуже- — Эй, — грубый толчок в плечо, и Венти смачно целуется копчиком с гранитом, окунается в грязную лужу, разбрызгивает её во все стороны, а лира улетает куда-то далеко, под ноги грубому хаму, что так бессовестно толкнул архонта, — смотри куда прёшь! — бард успевает лишь растерянно поднять голову и пролепетать извинения, а незнакомец уже мчится дальше, бесстыдно отпинывая музыкальный инструмент в сторону. — Не, — хочется плакать, — не уходите, — нет, хочется рыдать, — не уходите, — Барбатос так крепко жмурится, что голова начинает кружиться, но это его совсем не волнует. И лужа, и дождь, и испачканный плащ, и такая же изгвазданная лира - ничего его не волнует. Даже грубый до слёз мужчина, уже давно убежавший от ливня домой, не волнует. — Я… — рвано вздыхает, всеми силами сдерживая слёзы, — я… — кулачками об землю, чтобы брызги попали на фарфоровые щёки, спрятали за влажной грязью всю невинную грусть, что прорвалась наружу с одним неосторожным толчком, — я так не хочу остаться один… А дождь всё так беспощадно льёт.

***

Когда в Мондштадте идёт дождь, то это прекрасно видно в Ли Юэ — Сяо хмуро всматривается в воздушные сплетения грозовых туч на небе и думает о том, что в последнее время погода там портится слишком часто. Нет, его вовсе не волнует погода, не подумайте. Просто это странно. Солнечный, светлый, яркий, как и их архонт, Мондштадт утопает в дожде. Как будто что-то грядёт. Или уже грянуло. Как назло где-то вдалеке по небу несутся мощные раскаты грома. Это не его дело — Сяо вздыхает и отворачивается. Бездумно рассматривает снующих по террасе постоялого двора Ван Шу посетителей. Улыбчивый Янь Сяо подаёт дымящийся рыбий шашлычок, ненадолго задерживаясь у столика, чтобы перекинуться парочкой слов с посетителями. Мимо него проносятся дети вперёд, за воздушным змеем, задевают лишь слегка, на что повар только невесомо улыбается, глядя им вслед. И смех разливается по террасе, и радость, и жизнь… — Убей их. Радостные, беззаботные. Совсем не подозревают, что всё это хрупкое спокойствие лежит на уставших плечах якши. — Отомсти им за свои страдания. Сяо их не понимает. И, я думаю, это обоюдно. Его действительно сложно понять — вечно хмурый или просто обманчиво-равнодушный, спокойный, отстранённый. Совершенно неразговорчивый, он совсем не вписывается в людское общество. — Ты им не нужен. Возможно, дело в том, что никто особо и не пытался его понять. — Ты никому не нужен. Единственное, что их интересует в Сяо, так это дурацкий миф, будто адепты — чёртовы феи-крёстные. «Вы правда исполняете желания?» — Исполни наше заветное желание. Если бы он мог, исполнил бы свои желания? — Убей их ради своих погибших друзей. Воскресил бы всех якшей? Их предсмертные стоны до сих пор эхом отзываются где-то в груди и чёрными путами овивают сны, превращая их в жуткие кошмары. В такие моменты адепту кажется, что он задыхается, и перед глазами муть стоит, а по рукам ползут чёрные ленты — тьма, что готова сожрать, поглотить всего без остатка, будто бы Сяо - самое вкусное лакомство. И якша так по-детски не понимает, недоумевает, почему? Почему они умерли, а он до сих пор жив? Зачем? — Помоги нам. Нашёл бы хотя бы одно место в этом мире, которое назвал бы домом? Туда, куда он обязательно придёт и улыбнётся, где не будет сидеть в вечном напряжении, переживая, что невольно причинит кому-то боль своей кармой. Ван Шу же — просто пристанище, и рано или поздно даже Сяо придётся уйти оттуда. Это не ранит. Это нормально. Он привык. — Твоя жизнь никчёмна. Избавился бы от своей кармы? Её бремя он несёт уже столько лет, что даже не помнит сколько точно. Не жалуется, нет. Это его наказание за бесчисленные убийства. Привык. — Тьма однажды сожрёт и тебя. И, наконец, заткнул бы все эти голоса, стонущие, молящие о крови, об убийстве? Урвал бы для себя кусочек тишины? — Ты никогда не избавишься от нас. Адепт упрямо поджимает губы и бредёт в лес — ноги сами туда несут. Подальше от солнца, подальше от улыбок. Ему не тошно, просто он лишний. Просто он не хочет портить настроение людям. Не хочет их пугать. И не хочет ощущать это странное чувство — оно кончиками холодных пальцев трогает сердце, сжимает невидимой леской, заставляя болезненно ёкнуть в груди. Оно такое непонятное и неприятное, до слёз в глазах жгучее. Якша упрямо не признаёт, что это банальное одиночество и лёгкая зависть. Поэтому он просто бежит. Бежит сломя голову, по пути вырубая, вырезая всё живое, но представляющее опасность людям. За ним стелется кровавый след, и это так по-страшному обыденно, что адепт даже не понимает этого. Не чувствует тёплые брызги крови на лице — зато ощущает глухое раздражение, выливающееся в обессиленный рык, не чувствует усталость — его состояние всегда усталое, потому что в душе дыра, а Сяо не швея, чтобы её зашивать. Так что он делает по-старинке — упорно игнорирует. Он вообще ничего не замечает — мчится вперёд, как вихрь, до тех пор, пока вместо палящих лучей, обжигающих своим теплом кожу, его не окатывает с ног до головы непроходимая стена дождя. И даже тогда якша не замечает. Бежит вперёд, дальше, глубже, размахивая копьём. Пытается убежать, хоть и прекрасно знает, что от собственной тени никогда не убежишь. Тут только два способа — погрузить весь мир во тьму или осветить его со всех сторон так, чтобы, как ни старайся, она, гадкая и надоедливая, снова не притаилась за спиной, готовясь нанести решающий удар. Удар наносит вовсе не тень: — Ай! — Сяо даже отбрасывает назад от внезапного столкновения. — Да что ж такое! — он болезненно морщится и щурится, пытаясь избавиться от мушек перед глазами и рассмотреть того несчастного, которого чуть не зашиб по собственной глупости. — Везёт же мне сегодня на столкновения, — а несчастный так громко и отчаянно сокрушается, что якше даже стыдно становится, — ты в порядке… Сяо? Сяо вздрагивает и отшатывается назад. Ровно то же самое делает опешивший Барбатос. — Бар… Венти? — хочет истерично засмеяться — до того ему стало страшно и неловко. Надо же, он только что чуть не пришил копьём архонта. Спасибо Селестии, что он успел убрать остриё. — Вы… ты в порядке? — Я-то да, — бард хмурится, отмахиваясь — ни за что не признается, что в голове до сих пор гудит, — а ты? Куда так мчался? Сяо настолько не знает, что сказать, что выпаливает какой-то несусветный бред: — Вы… ты сказал, — и отчаянно краснеет, хиличурлы его побери, — …что я могу прийти, и ты сыграешь на лире. У Венти на лице проступает шок. Лавиной накрывает. Молнией прошибает насквозь. — С-сяо, — пускает нервный смешок, — только не говори, что перед этим тебя похитили, не давая прийти в Мондштадт, и тебе пришлось разделаться со всеми недоброжелателями? Якша глупо и непонимающе моргает. — Не пойми неправильно, — теперь Барбатос вообще тихо смеётся. И почему-то этот смех колокольчиком звенит внутри, в душе, и легко становится. Отпускает. — Но меня грызут сомнения по поводу твоей искренности, — складывает руки на груди, осуждающе качая головой. — Кто в таком виде придёт слушать мою прекрасную музыку? — и, когда Сяо недоумённо проводит рукой по лицу и лицезрит размытую дождём кровь на ладони, сгибается пополам от смеха. — Я, — а якша так смущается, что даже забывает все слова — их молотом выбили из головы. Смехом, как веником, вымели, — я… просто, — хочется провалиться сквозь землю от неловкости, — гулял. И пришёл сюда. Случайно. — У тебя какие-то экстремальные прогулки, я так смотрю, — Венти, непонятно зачем, вытирает слёзы из уголков глаз (дождь же и так смоет, ну) и беззаботно улыбается. — А ты что здесь делал? — тактика игнорирования on. Всё, что вгоняет в краску, Сяо благополучно пропустит мимо ушей. — Гулял, — так просто и немного нервно, якше даже досадно становится, когда он чувствует, что Барбатос зажимается. Янтарный взгляд придирчиво осматривает измятую, перепачканную в грязи, продрогшую фигуру архонта. И бровь невольно выгибается в немом вопросе. — Ну, — Венти неловко посмеивается и чешет затылок, — у меня было незапланированное купание в лужах. — В лужах? — адепт искренне хочет верить в то, что бард поскользнулся. Упал, там. Ну, случайно. Грустное лицо последнего — опровержение на все ободряющие доводы. Как можно так… и с архонтом? — О, — Барбатос не даёт грызущим мыслям развиться, — дождь закончился, — вытягивает ладонь вперёд и облегчённо выдыхает, когда убеждается в том, что небо больше не плачет — выплакало всю боль Венти и успокоилось. — Пошли, Сяо, — и тянет якшу за собой. — Куда? — спрашивает, но повинуется. Ладонь барда, крепко сжимающая его запястье, обжигает. Но это даже приятно. И непонятно. В душе поселяется какое-то навязчивое чувство. Оно такое, знаете… ммм. Как, когда ждёшь чего-то, но не понимаешь чего, как предчувствие, что скоро случится, скоро будет, и лёгкость странная в теле и сердце колотится от мысли, что да, скоро это произойдёт. А что конкретно, не важно — осознаете только в тот самый, важный и долгожданный момент. Кажется, словно сейчас происходит что-то судьбоносное. И он вовсе не про пальцы Венти у себя на запястье. — Сюда, — а бард, тем временем, выводит его на небольшую, окружённую лесом поляну с мелководной речкой. Деревья, вперемешку с пихтами, будто создают стену, закрывая этот уединённый уголок от невольных зрителей, и мы лишь призраками скользим между ветвей и промокшими листьями, наблюдая, как бард упрямо ведёт за собой якшу, ближе к речке, к самому берегу. Зачем? Только одному Венти известно. — Садись, — давит на плечи, вынуждая Сяо подчиниться. Адепт растерян и не понимает, что происходит, а ноги как-то сами подкашиваются, слабые и ватные. — Что ты делаешь? — с абсолютным смятением наблюдает, как Барбатос стаскивает промокший плащ с плеч и бросает его в воду. — Топлю свой плащ, — мрачно. Якша даже ёжится, пока бард безжалостно купает свою одежду в реке. — Зачем? — Я шучу, — Барбатос кидает ласковую улыбку через плечо и болтает плащ из стороны в сторону, согнувшись в три погибели над водой, — просто ты выглядишь так, будто только что вырезал целый город. Надо что-то с этим делать, — пожимает плечами, выжимая влагу из ткани. Под «что-то» Барбатос подразумевал то, что он просто вытрет лицо адепта влажной тряпкой. Под «тряпкой» он подразумевал свой плащ. Сяо хочется плакать и брыкаться. — Это твой… твой плащ, — даже рот от шока приоткрывает, пока архонт подползает ближе, приподнимает ладонями его лицо и осторожно обтирает щёки, лоб, скулы, спускается ниже к ключицам, плечам. Ткань холодная, даже ледяная, и это, о архонты, не отрезвляет — в голову лезут мысли, что ладони у Венти такие же холодные, да и вода такая же, он… он же весь мокрый, наверное, замёрз, и вообще, он же архонт. — Не надо, — последняя мысль якшу так сильно смущает, что он даже отстраниться пытается. Барбатос на это только вздыхает, опуская руки, и смотрит так осуждающе, что адепт перестаёт дёргаться и возвращается на место. — Это просто тряпка, — успокаивающе, будто колыбельную шепчет на ушко, — не надо так переживать из-за пустяков. «Просто плащ анемо архонта», — истерично думает Сяо. — Это твой, — акцент на последнем слове, — плащ. — Ну вот, раз он мой, — пожимает плечами Венти, отбрасывая тряпку в сторону, — то я сам решу, как мне им распоряжаться, хорошо? — адепт досадно поджимает губы, но кивает. Видимо, переспорить барда просто невозможно. — Ну вот, готово. Пихает ладошкой в спину, подталкивает к воде, мол: «посмотри, какой ты теперь красивый». Сяо красивым себя не считает. Зато Венти с его довольной улыбкой от уха до уха, отражающийся в воде за спиной адепта, ещё как считает. Он красивый, даже с грязными разводами на лице. Красивый в вымокшей и, наверняка, неприятно облепившей тело рубашке. Красивый с мокрыми сосульками, повисшими косичками. Красивый, что аж дух захватывает. Сяо стойко переживает все странные удары сердца и упрямо тянет барда присесть рядом. — Ты, — набирает ладошками воду, убеждаясь в том, что она действительно ледяная, о архонты, Венти сумасшедший что ли? — Тебе… — осторожно проводит ими по лицу замершего от неожиданности архонта, — тоже… — стирает все пятна, — грязь… — выдыхает, окончательно смирившись с тем, что речевой аппарат у него в присутствии барда не просто даёт сбой, а оглушительно взрывается. — Спасибо, — растерянно лепечет в ответ Барбатос, неловко ёжась и мило смущаясь — Сяо восторженно выдыхает и сдерживает своё восхищение. Он в первые настолько близок с чем-то, кем-то настолько божественным. Во всех смыслах этого слова. Так и замолкают, всматриваясь в уставшие и мокрые лица друг друга. У Венти глаза — крепкое вино, посыпанное аквамариновой стружкой. Дурманят, опьяняют, и жар расползается по тем местам, которых коснулся его неосторожный взгляд. И губы, белые-белые, влажные, поломанной улыбкой трескаются на лице — хочется выпрямить и починить, потому что неправильно. Не так должно быть. Почему Барбатос такой — Сяо внимательно вглядывается в его тоскливо-одинокие глаза — такой…? С каких пор они сидят так близко, о архонты, они же видятся третий раз в жизни? Почему всё, что сейчас занимает внимание барда — это Сяо? Только он и ничто больше не отражается в помутневшей аквамариновой глади. И якша тупо всматривается в своё отражение, как в зеркало. В потерянное, растерянное, рассеянное, глупое выражение лица — вновь полуравнодушное, вроде безразличное, но со сверкающими чем-то непонятным, золотым предвкушением глазами, янтарным блеском наивного ожидания чего-то хорошего, приятного и невероятного. Разве Сяо имеет право ждать чего-то от Венти? — У тебя волосы мокрые, — как-то вскользь, рассеянно подмечает бард. Тишина оглушительно лопается, и адепт непонимающе рассматривает свои руки, судорожно сжимающие ладони Барбатоса. И тепло, и страшно, и неловко. Сяо пожимает плечами: — У тебя тоже. — Дождь был, — взгляд куда-то в сторону, за спину, через плечо. Потому что кажется, что посмотрит и тут же сгорит. — Да, — ладони жжёт, и Венти, кажется, совсем не против — прощает адепту эту непонятную вольность. А, может, он сам в ней отчаянно нуждается. — В Ли Юэ не было дождя. — В Мондштадте был. — Ну, — Барбатос вздыхает, внезапно кротко и ласково улыбаясь — смотрит прямо в глаза, досадно качая головой, — и зачем нужно было бежать сюда, под этот ливень? — Почему ты не пошёл до… — кусает губу, — почему не переждал дождь где-нибудь? Венти смотрит глубоко и зачаровывающе, будто под кожу лезет, по венам растекается. И аквамариновый взгляд плавит, нагревает, кажется, читает между строк, между неловкими звуками, так осторожно и трепетно слетающими с побелевших губ. — Не захотел, — усмехается. Сяо знает — врёт. Почувствовал, как дрогнули пальцы архонта, когда заветно-нежеланное слово почти сломало хрупкую идиллию. Это молчаливое понимание растекается между ними лёгкой недосказанностью. — Куда бежал? — бард склоняет голову вбок, освобождая свои согретые, но всё ещё дрожащие ладони. Тянет их к вымокшим волосам якши. Адепт уже не сопротивляется — просто старается незаметно наслаждаться. Ещё никто не сушил ему волосы. Никогда. Забавно, что Венти стал первым и, возможно, единственным, кто сделал это. Интересно, якша может теперь говорить всем, что Барбатос его персональный фен? — Не знаю, — честно выдыхает, — просто хотелось… — опускает взгляд на сжатые в кулаки ладони. Честность чешется и зудит на кончике языка. Сяо никогда не любил откровенничать. Сейчас хочется. С ним хочется. — Убежать от всего, — и оба замирают, удивлённые от сорвавшихся с их губ в унисон слов. Барбатосу кажется, что его только что намертво пришили к Сяо. — Тогда, — улыбается, отстраняясь. Ласково поправляет рукой уже сухие, рассыпающиеся шёлком пряди волос, — надеюсь, наш побег удался. Якша непонимающе моргает. Венти достаёт лиру.