Долгий путь домой

<…> Но льзя ли в мёртвое живое передать? Кто мог создание в словах пересоздать? Невыразимое подвластно ль выраженью?.. Святые таинства, лишь сердце знает вас. <…> В. А. Жуковский

Больно. Это так больно, что хочется кричать от бессилия, плакать навзрыд, обнимая подушку, потому что больше некого. У Венти нет и подушки. Больно чертовски, будто погиб кто-то слишком дорогой сердцу. Будто весь мир повернулся спиной. Больно, потому что не «будто». Больно — Венти каплями дождя обрушивается на тревожные струны лиры, слегка хмуря брови. Больно — ломает губы в измученной улыбке, изливая душу в незамысловатой мелодии. Сяо, наверное, не тот, кому вообще стоит это доверять. Больно, но Венти продолжает играть. Холодным ветром мчится вперёд, пытаясь обогнать собственную печаль, оставить её позади, за спиной. Больно так сильно, будто скальпелем по только что зажившей ране. Но на самом деле, больно не Венти. Больно Сяо, который слушает. Он вообще не любитель музыки (если музыкант не Барбатос), но почему-то сейчас не может не вслушиваться и не наслаждаться, глядя на нежно-печальные черты лица барда: слегка нахмуренные брови с залёгшей морщинкой между ними, губы, ласково шепчущие слова незамысловатой песни — Сяо их даже не разбирает, оно и не нужно, чтобы всё понять — тусклые аквамарины с маленькими искрами небесной надежды, Барбатос старательно прячет их за ресницами, опускает ниже, к перебегающим по струнам пальцам, к блёклой траве под ногами — на якшу не смотрит. Может, стесняется, а может, так ему легче петь о своих чувствах. Якше почему-то кажется, что Венти единственный во всём Тейвате, который сможет его понять, объяснить, разложить по полочкам все смешанные чувства адепта так, чтобы Сяо наконец-то разобрался во всём, что творится в его душе уже несколько столетий. Хочется… поговорить? Якша не знает, поэтому угрюмо молчит, даже когда бард перестаёт играть и просто устремляет свой печальный взгляд в небо, откладывая лиру в сторону. Рассматривает его задумчивый профиль: Венти такой бледный, будто прозрачный, хрустальный, с мокрой, налипшей на лицо чёлкой, и плечи, острые, угловатые, подрагивают — от холода, внезапно понимает Сяо, не успел высохнуть после дождя, а рубашка всё ещё неприятно липнет к телу, обнажая прячущуюся за широкими рукавами и просторным плащом худобу и хрупкость маленького барда. Хочется поделиться теплом. Оба не двигаются. Мёрзнут. — Слишком тоскливая, да? — сухие губы не шепчут — шелестят, подпевая ветру, и якше кажется, что это всё мираж, а Венти сейчас растворится, и адепт просто проснётся. — Красивая, — не соглашается, не отрицает. Барбатос склоняет голову к плечу, вытягивая ноги перед собой — болтает стопами в разные стороны и тихо смеётся под нос. Снова делает что-то непонятное, не вяжущееся с атмосферой, но Сяо совсем не неловко. Ему так… так непонятно. Словами не описать, хорошо и странно, тепло и холодно, хочется уйти или же остаться и сразу навсегда. — Спасибо, — отвечает после недолгого молчания бард, — рад, что тебе понравилось. Якша кивает. Слова каким-то непонятным комом связываются в груди и подступают к горлу. Столько всего хочется сказать и спросить, что адепт теряется из-за всех этих чувств — уходит в себя, рассматривает бледные ладони и почти не дышит, боясь пропустить тихий шёпот печального архонта. — Сяо, — и Сяо моментально поднимает голову — Венти не смотрит, будто серое небо действительно намного интереснее, якше даже на мгновение кажется, что ему лишь послышалось, — твой глаз бога… — замолкает, нервно дёргая пальцами полуразвязанный бант на шее — адепт склоняется ближе, пытаясь заглянуть в лицо, но читать эмоции Барбатоса так же сложно, как и учить язык хиличурлов. — Он действительно помогает? Адепт хмурится, недоумённо разглядывая свою руку — лазурный камень с выгравированным на нём анемо элементом. Помогает? — Сражаться легче, — Венти же это имел в виду? Судя по тяжёлому вздоху последнего, нет. — И с кем ты сражаешься? — новый вопрос, и Сяо недоумевает ещё больше. Барбатос не может не знать ответ. Это не-воз-мож-но. Он буквально спас якшу после одного из таких сражений. — С теми, кто заразился порчей от останков убитых архонтов, — чеканит, ведь это единственное, что ему приходится повторять довольно часто. Как от зубов отлетает. — Ммм… — бард поворачивается лицом к адепту и подпирает подбородок рукой. Сяо кажется, что Венти выглядит слишком уставшим для того, кто, по слухам, каждый день только веселится, пьёт и поёт. У беззаботного и яркого человека не должно быть таких тёмных кругов под глазами, и волосы не должны так уныло свисать, обрамляя будто осунувшееся, постаревшее лицо, а архонтам ведь время ни по чём, — я архонт свободы, знаешь? — Знаю, — говорит Сяо. «И великолепный бард», — думает Сяо. И вздрагивает от неожиданности. — Я дал тебе глаз бога, — бездумно водит пальцем по песку — якша наблюдает, пытаясь понять, что за узор вырисовывает Венти, но линии никак не хотят выстраиваться в одну картину, будто бард сам не знает, чего ему хочется, — чтобы ты сам смог добиться свободы, — осуждающе качает головой, даже не глядя на Сяо. И зря, потому что последний растерянно хлопает янтарными глазами, внимая каждому слову архонта, словно получает божье откровение. Хотя, если подумать, именно это и происходит, но вряд ли якша слушает Венти так внимательно именно из-за этого. — Я свободен, — адепт непонимающе хмурится. — Моракс освободил меня, — и за это Сяо будет благодарить его всю жизнь. — Тогда от чего ты сегодня так отчаянно убегал? — по губам скользит лёгкая, понимающая улыбка, а якша теряется. Недосказанность будто оседает в лёгких и неприятно першит в горле, Венти даже прокашливается, невольно ёжась от пробежавших по спине мурашек. — Я просто… — осекается и отворачивается, расстроенно поджимая губы. — Некомфортно с людьми? — иногда кажется, будто Барбатос сидит внутри него и знает всё-всё-всё. Это и страшно, и приятно. — Да, — отрицать смысла нет. Барбатос, на удивление, молчит, будто сам прекрасно знает, что, чем больше он будет расспрашивать адепта, тем сильнее он закроется. Не хочет рушить это хрупкое доверие. Поэтому просто продолжает ковыряться в песке, выводить полосочки и чёрточки, изредка шмыгая носом или чихая — Сяо в такие моменты всегда недовольно косится в сторону барда и почему-то корит себя. Будто бы дождь пошёл по его вине. — Венти, — бард моментально оборачивается и смотрит изучающе, заманивающе, словно только и ждал этого тихого отклика. Якша с удивлением замечает, что ему вовсе не некомфортно, — ты замёрз. — Ерунда, — тихо, одними губами, и глазами так ласково опаляет, что тепло становится. — Тебе стоит пойти… — и снова осекается. У Барбатоса в глазах просто потухают только загоревшиеся звёзды. Сяо просто прикусывает язык до крови и молча утыкается взглядом в землю, туда, где Венти старательно вырисовывает дом. И снова поляна погружается в тишину. Только лишь шелест листьев да изредка шорох перебегающих с дерева на дерево белок прерывают воцарившуюся идиллию — Сяо смотрит, Венти творит. — Я… — нет, адепт не сбегает, просто поддаётся небольшому порыву сделать что-то… что-то для Барбатоса, — сейчас вернусь, — осторожно встаёт на ноги, рассматривая сидящего рядом барда, а тот глядит растерянно и совсем немного расстроенно, но всё равно молча кивает, будто бы обиженно поджав губы. Для Сяо это молчаливая просьба поспешить. И он действительно спешит: собирает хворост, траву, кору — всё, что попадётся под руку, почти не глядя. Разве что цыкает разочарованно, потому что всё мокрое после дождя. — Венти, — и снова тихо, и снова по имени, архонт на это слегка вздрагивает, отрываясь от своего песочного шедевра, и смотрит немного растерянно и много облегчённо, — посуши, пожалуйста, — Сяо присаживается на корточки и вываливает на землю все свои сокровища. Венти непонимающе моргает. — Я просто… — зачем-то оправдывается, — не могу сушить, я… — «могу только убивать», но это присоединяется к той недосказанности, что давно покрылась плесенью в лёгких. — Сяо, — Барбатос вытягивает ладонь вперёд, останавливая адепта, — всё в порядке, я посушу. И якша благодарен за то, что бард не задаёт ему вопросы. — Зачем тебе это? — интересуется — любопытство пляшет в глазах синими искрами, и адепт невольно любуется. — Разведу костёр, — пожимает плечами. — Ну, — бард смеётся, по очереди просушивая все веточки-палочки, что заботливо собрал якша. Причём высушенные отдаёт прямо в руки Сяо, с интересом наблюдая, как последний сортирует их и раскладывает в форме гнезда, — я не хочу тебя разочаровывать, но… — машет небольшим пучком уже сухой травы перед лицом невозмутимого адепта, — у тебя не пиро глаз бога, а я, к превеликому несчастью, анемо архонт, — и развевает её по ветру. — К твоему сведению, — недовольно бурчит под нос Сяо, пытаясь поймать ускользающие травинки, — огонь можно добыть, даже не обладая пиро элементом. — Ты умеешь? — и Барбатос великодушно помогает, направляя ветер прямо в ладони якши, а в голосе проскальзывает восхищение. Сяо даже неловко становится. — Мгм, — собственно, именно поэтому он мычит под нос что-то неоднозначное, нечленораздельное, усердно ковыряя копьём кусок коры, пытаясь вырезать маленькое углубление. — Ты не очень многословный, — как бы вскользь подмечает Барбатос, откладывая хворост в сторону. — Ты тоже, — безразлично пожимает плечами Сяо, мельком взглянув на барда — тот увлечённо рассматривает свой перепачканный в песке палец и явно собирается продолжить рисовать свой шедевр на миллион моры. — Это потому что… — Барбатос мямлит, неуютно ёжась, пока адепт выбирает небольшую, крепкую палку из множества заботливо высушенных Венти и протягивает её последнему, — …что? Это мне? Мне всегда казалось, что возлюбленным принято дарить цветы, — бард удивлённо округляет глаза и хихикает. Но «подарок», к слову, забирает. — Рисуй, — недовольно буркает в ответ Сяо, стараясь не обращать внимание на иронично-нежный взгляд Барбатоса. И на такую дурацкую шутку, от которой сердце разогналось не на шутку. — Спасибо, — и слышит его улыбку. Это так странно, думает Венти, разрисовывая песок палкой, они почти не разговаривают, а этот нелюдимый якша всё равно молча остаётся рядом. Даже не понимает, это Сяо необходимо, чтобы кто-то просто был рядом, или самому барду? И — смотрит на свой криво-косой песочный домик — это приятно. Так приятно, что… — Венти, — каждый раз мурашками по коже, и Барбатос оборачивается, — грейся. Маленький, только разгорающийся огонёк и сидящий рядом с ним Сяо, послушно уложивший ладони на колени — всё это так уютно и по-домашнему, что барду впору расплакаться, но он лишь отбрасывает палку в сторону и двигается ближе к теплу, вытягивает заледеневшие ладони, наслаждаясь лизнувшим кожу теплом. — Это так… — зачарованно глядит на языки пламени, не обращая внимание на обжигающий ладони жар, — необычно, — благодарно улыбается хмурому якше, пристроившемуся рядом с архонтом, — никогда не грелся у костра. — Я тоже, — сухо и безразлично. Будто точку поставил. Ну почему — Барбатос поднимает свой страдальческий взгляд в небо — почему разговор с этим отчуждённым адептом совсем не клеится?! На самом деле, это не проблема. Совсем не проблема. Скорее наоборот, это так приятно и комфортно, что Барбатосу становится жутко. Вдруг привыкнет? Вдруг будет скучать? — Ты, — но даже не знает, что спросить, и в итоге беспомощно тянется пальцем к своему незаконченному рисунку на песке — пытается отвлечься, — ты… часто бываешь в Мондштадте? — Сегодня второй раз, — монотонно отвечает якша, с явным недовольством наблюдая, как бард, зачем-то выкинув заботливо одолженную палку, снова ковыряется пальцами в земле. Барбатосу совсем не обидно. Почему-то это холодное равнодушие заставляет сердце невольно сжаться — Сяо тоже одинок, да? Венти печально улыбается. — Значит, в тот раз был первый? Даже не поворачивается к адепту, чтобы увидеть, как он кивает. Чувствует это кожей. — Тогда в следующий раз проведу тебе экскурсию, — «если он когда-нибудь будет». Ещё одно невыразимое, недосказанное, что горечью оседает в лёгких. — В… — Барбатос оборачивается. Сам не знает зачем, просто оборачивается, как будто почуяв, что это надо сделать прямо сейчас, необходимо, иначе он всю жизнь будет жалеть, что не сделал этого, — …следующий раз? И не зря — Сяо, милый, неразговорчивый, мрачный и угрюмый Сяо, похож на взъерошенного, удивлённого котёнка. В его солнечных глазах отражающиеся, как в зеркале, языки пламени пляшут на удивлении, замешательстве, подогревают бесценный янтарь интересом, и искрящиеся в золотой радужке блики солнца пробегаются по кругу от неожиданности. Даже щёки вечно бледные, будто мелом натёртые, снежные, загораются слабым румянцем, словно лихорадка начинается — Венти настолько же сильно умиляется, насколько Сяо стесняется своего неожиданного вопроса. — Да, — и Барбатос улыбается впервые за день не вымученно, — ты можешь приходить ко мне, когда захочешь, — склоняет голову к плечу, опираясь руками о землю, — если хочешь убежать, то беги ко мне, — и бесстыдно подмигивает. Сяо почти закашливается. Почти, потому что успевает сдержать этот мимолётный порыв и проглотить шок. — Почему? — Я благодарен тебе, — не то чтобы это ответ. Но не говорить же Барбатосу, что ему ещё ни с кем настолько комфортно не было? Это было бы скорее похоже на мольбу, мол: «Пожалуйста, приходи ещё, ещё, ещё…», — за то, что ты зовёшь меня Венти. Сяо считает, что это одна из самых странных причин, за что можно быть благодарным. — Что? — даже не скрывает это, в принципе. — Ты продолжаешь звать меня Венти, — бард встаёт на ноги, разминая затёкшие мышцы, — прекрасно зная, что я Барбатос… — и так больно-нежно улыбается, словно стрелой в сердце метит и попадает. — Спасибо. Сяо всё ещё недоумевает, но уже гораздо меньше — в душе цветёт душистыми сесилиями облегчение и непонятная радость. Он правда может прийти? Правда-правда? — Если… — и снова поперёк горла всё встаёт. Сяо даже удивляется. А Люмин так просто сказал, будто ничего и не значит, почему же сейчас так сложно? — Если ты… тебе нужна будет помощь, — хмурится — Венти сдерживает тихий смех: так мило и забавно выглядит грозно-равнодушный, пытающийся связать слова в одно предложение якша, — просто назови моё имя, — поднимает голову, сталкиваясь взглядом с Барбатосом, — я приду. — А если просто так назову, — и настроение такое хорошее, что солнце не стесняется засветить ярче, озаряя уставшие аквамариновые глаза ярким светом, — потому что соскучусь, — и кривляться снова хочется, и шутить. Сяо просто творит чудеса, — придёшь? И якша снова сдерживает порыв закашляться и не свалиться в обморок от неожиданности. — Соскучишься? — вопросительно выгибает бровь. Он? У него есть время, чтобы скучать по такому, как Сяо? — Если я долго не вижу своих друзей, то начинаю по ним скучать, — беззаботно пожимает плечами бард, будто бы ничего такого он не сказал. Ну действительно, ничего такого. Из адепта скепсис можно как воду выжимать. — Друзей? — Сяо, твоя истинная форма духа — это попугай? — и он задорно стреляет глазами в моментально нахмурившегося якшу. — Нет. — Ну и славно, — облегчённо выдыхает Барбатос, беззаботно наворачивая круги вокруг разгоревшегося костра — рубашка уже достаточно высохла, чтобы бард перестал дрожать от холода, да и волосы уже не такие мокрые, даже немного развеваются на ветру. Красиво, думает Сяо. Ветер будто сливается с самим Венти, думает Сяо. Стоп, думает Сяо. — Ты мог высушить свою рубашку так же, как и мои волосы, — не спрашивает — утверждает. Не осуждает — удивляется. Барбатос замирает на месте и неловко откашливается, опасливо поворачивая голову в сторону якши. — Эм, — чешет кончик носа, тихо посмеиваясь, — ну… просто греться гораздо приятнее, когда очень сильно замёрзнешь. — Можно просто не мёрзнуть, — когда дело доходит до банальной логики, Сяо неумолим. — Но греться так приятно! — активно возражает Барбатос. — Тебе разве не понравилось сидеть у костра и согреваться после холодного дождя? Ему скорее понравилось сидеть с тобой, мой хороший, любимый и очаровательный Венти, около этого самого костра. — Я не… — не знаю, что там хотел сказать Сяо, этого мы никогда не узнаем, потому что адепт слишком вовремя натыкается взглядом на… — это что… я? — теперь вверх взметнулись обе брови. А Венти только испуганно ойкает и переводит свой ошарашенно-смущённый взгляд на каракули на песке. Нет, на самом деле, там совсем ничего криминального. Наоборот, всё даже мило и радужно во всех смыслах этого слова. Домик, маленький такой, кривой, с перекошенной крышей, солнышко овальное грязно-жёлтого цвета (песок, не обессудьте), сам Венти (понять это можно только по идеально вырисованной лире, а не по человечку-палка-палка-огуречик) ну и злое нечто с копьём в руках и пышной шевелюрой, больше похожей на кривую трапецию, но давайте отдадим должное Барбатосу, он хотя бы старался. И хоть нарисовано так криво, так бездарно — Альбедо бы упал бы на колени, вытягивая руки к Селестии, и заплакал бы — Сяо чувствует что-то… что-то невыразимое, что-то, о чём нельзя говорить вслух. Да что нельзя, просто невозможно, это неописуемое, странное чувство, его не сможет описать даже такой великий поэт, как Венти. Оно сидит глубоко в душе и болит, бьётся, стонет, жаждет. Венти нарисовал то, чего так сильно желает его душа, и душа Сяо с готовностью откликнулась на эту песочную мольбу. — Эмм.. — бард сцепляет ладони в замок за спиной и неловко возит ногой по песку, пытаясь стереть свой шедевр, — я это… просто… погоди, — вскидывает подбородок и тут же складывает руки на груди, — тебе не нравится мой рисунок? Очень понравился, Венти. Так сильно, что до сих пор колет в груди. Прости, но об этом ты не узнаешь. Не сейчас. — Это похоже на рисунок пятилетнего ребёнка, — совершенно (не)искренне, (не) от всего сердца и (не)безразлично комментирует Сяо, рассматривая картину. Точнее то, что от неё осталось. — Да что ты понимаешь, — обиженно фыркает в ответ Барбатос, — как будто ты часто видел рисунки пятилетних. — Гань Юй в детстве рисовала меня точно так же, — всё так же честно и равнодушно отвечает Сяо. — Гань Юй? — бард удивлённо склоняет голову вбок. — Это кто? — Она… и человек и адепт… — якша хмурится, пытаясь объяснить быстро, понятно и доступно, будто Венти — ребёнок и ничего не поймёт, — смесь. Её воспитывала Хранительница облаков, другой адепт. Мы часто виделись. — Ого, а вас, адептов, оказывается, много. — Всего шесть, если не считать Моракса. — Моракс тоже адепт?! — Скорее предводитель адептов. — О архонты, ему мало того, что он зовётся «Властелином камня», так ещё и «Предводителем адептов» стал, какой кошмар! — Ты «Поэт ветров». — Это просто прозвище, не сравнивай. — «Властелин камня» — тоже прозвище. — Ты придираешься к словам. — Просто ты сам себе противоречишь. — Я не противоречу, а завидую, это другое. — Почему? — Ну… потому что… — и Венти понимает: не нужно пытаться завести разговор. Зачем? Если им комфортно молчать, разве это не плохо? Даже нет, разве за всё это время был в Тейвате хоть один человек, с которым ему было комфортно молчать? Эта тишина была громче любой пустой болтовни, любой светской беседы. Эта тишина кричала о том, что никак нельзя было выразить словами. А разговор… ну и хиличурл с ним, сам завяжется, если нужно — так думает Венти, с жаром вступая в спор об архонтах, адептах, еде, воде, всём-всём-всём, о чём только душа поговорить пожелает. А Сяо, может, не так активно, но весьма охотно, отвечая, внезапно понимает… Венти… он, он может быть молчаливым, как рыба, а может быть хуже вороны — шумным, активным и болтливым. И — задумчиво рассматривает что-то яростно доказывающего барда — даже так… даже, когда он так много и громко, весело и задорно говорит, даже так… сегодня, сейчас, с ним, Сяо было совсем не громко. Ему было тихо.