Долгий путь домой

Сижу за решёткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орёл молодой, Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюёт под окном, Клюёт, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно. Зовёт меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: «Давай улетим! Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора, Туда, где синеют морские края, Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..» А. С. Пушкин «Узник»

Сяо никогда не отрицал свои чувства. Он не тот тип людей (он вообще не человек, но да ладно), что открещиваются от любого проявления эмоций и строят из себя снежную королеву, нет. Тут дело вовсе в другом… он скорее их не понимал. Конечно же, не людей, что строили из себя снежных королев (он, в принципе, не понимал людей, которые что-либо из себя строили), а собственные эмоции и чувства. Но всегда признавал, что что-то такое он чувствует. Что именно, не знал. Например, сосущее в груди чувство, ноющее в сердце от пустоты и холода — якша всегда искренне желал познать его, узнать, и хоть бы кто объяснил, что это банальное одиночество. Оно заключало в колючие объятия и холодом пробегало по спине в дождливые ночи — рядом не было того, кто прикрыл бы продрогшую спину тёплым одеялом (или зелёным плащом), не было и того, кто разгладил бы хмурые складки на лбу во время ночных кошмаров, и те заботливо составляли компанию адепту, не желая оставлять его ни на минуту. Лишь злость он ощущал чётко и ясно, распознавал из тысячи других одолевающих его чувств — она захватывала разум, захлёстывала, топила, и адепт каждый раз отчаянно пытался выбраться, не погрязнуть. Это было не как злость от обиды, когда любимый человек в разгаре спора сказал что-то гадкое, ранящее сердце, не было это злостью на собственную судьбу, гневом на Селестию, что подарила ему такую никчёмную жизнь. Это была злоба на самого себя — Сяо с каждым днём всё глубже и глубже уходил в пучину собственных демонов, и во время сражений мог лишь иступлённо рычать, яростно размахивая копьём. И вот сейчас так же. Что-то есть, что-то далёкое, тепло трогающее душу, маленькими сесилиями распускающееся в грудной клетке, что-то, от чего кончики пальцев покалывает и уши немного горят — всё это с Венти и только из-за него. Сяо не отрицал это чувство, просто не понимал. Он вообще многое не понимал и особенно Барбатоса — тот был чуть ли не самой загадочной личностью, что встретил якша за все прожитые годы. Адепт действительно приходил к нему — не часто, раз в полгода, раз в год, но приходил, когда жить одному становилось совсем невмоготу. Когда даже такой непонятливый Сяо понимал, что ему просто до дрожи в коленках хочется увидеть того, кто понимает его. Когда отчаянно хотелось тишины и покоя. Встречи эти были странными… непонятными, как и сам Венти. То он сидит на краю обрыва, беззаботно болтая ногами над пропастью, а на немой вопрос якши отвечает тоскливой игрой на лире и лёгким морским бризом спокойствия. То встретишь его в лесу, под тенью огромного дуба с травинкой во рту — Барбатос сонно приоткроет один глаз, лениво растянет губы в улыбке, перекатывая колосок на другую сторону, и похлопает рукой рядом с собой, а Сяо обязательно сядет, потом ляжет и потом уснёт, сражённый атмосферой грёз и спокойствия. Уснёт, а проснётся через несколько часов рядом с тихо тренькающим на лире бардом, что обязательно обернётся и спросит, что же такое снилось якше, что он так улыбался. И оба будут знать, что снились ему кошмары, и вовсе он не улыбался — скалился. Иногда он встречал Венти под статуей архонта, отдыхающего после выматывающей битвы с кем-нибудь нехорошим, о чём обязательно не узнает никто, кроме самого Сяо, и то, никто не будет спрашивать и объяснять. Просто адепт молча сядет рядом, приваливаясь спиной о статую, и протянет Барбатосу валяющуюся рядом лиру — без слов попросит сыграть, а Барбатос без слов согласится, только улыбкой сверкнёт да глазами замерцает ласково и тепло, чтобы сердце ёкнуло. В иные дни, особенно дождливые и хмурые, его было не заткнуть, Венти захлёбывался стекающими по лицу каплями и собственными словами, рассказывая очередную историю о том, как он нашкодил, разгневал Моракса, Баал, Царицу, Кусанали, да просто кого-то из жителей Мондштадта, а потом убегал, радостно хохоча, и адепт прямо-таки увидит эту сцену перед своими глазами, заботливо подкидывая пару веток в костёр, разведённый прямо в маленькой пещере, где они решили переждать дождь. А иногда Барбатос ругался, даже нет, не ругался, ворчал что-то под нос, заботливо стирая кровавые пятна с бледного лица якши своим плащом или перевязывая раны тем же самым плащом, предварительно разорвав его на части. Сяо всегда хотелось спросить, откуда он берёт новые, но молчал, безропотно позволяя архонту лечить, хоть лечение это и было сомнительным: Венти иногда собирал какие-то травы, зачем-то убеждая адепта в том, что они помогут, будто Сяо без этого не согласился бы. Правда была в том, что якша был готов на всё, лишь бы остаться подольше, лишь бы послушать этот звонкий, колокольчиками разливающийся по ветру в минуты радости, или тихий, шелестом листьев, шепчущий о своей печали, голос. Между ними было столько недосказанности, что их даже друзьями было трудно назвать. Сяо не то чтобы стремился к этому. Больше всего на свете ему хотелось просто… понять Барбатоса? Вопросов было много — предполагаемые ответы на них были ужасными и печальными. Собственно, поэтому якша не спрашивал, просто приходил, когда улавливал в голосе барда тихие нотки грусти и тоски — он вообще теперь всегда вслушивался в его далёкий голос, будто цеплялся за него, боясь, что может пропустить момент, когда он будет необходим барду. Вот и сейчас, оглядывая наполненную людьми площадь, Сяо первым делом ищет понурую фигуру Венти — он находится легко, стоит всего лишь обернуться на звуки лиры и редкие хлопки слушателей, и перед глазами уже стоит выступающий на площади перед храмом Барбатоса бард, а вокруг него полукругом столпились тихо переговаривающиеся между собой люди. Почему — Адепт щурит глаза, откровенно не понимая — почему голос был таким грустным даже сейчас? Даже сейчас, когда люди слушают его и восхищаются. Вглядывается в его тонкую, скрытую за плащом, корсетом, рубашкой фигуру — бард будто пытался спрятаться ото всех за кучей слоёв одежды, но дело в том, что от острого слова не спасёт ничего. И Барбатоса не спасает — тот горбится, вжимает голову в плечи, даже глаза свои, невероятные, не поднимает, прячет за ресницами, смотрит на упорно перебирающие струны пальцы, на сияющую в лучах солнца лиру, никак не на толпу слушателей, словно хочет сбежать от них. Почему же? — Снова сегодня собирали пожертвования в храм Барбатоса, — острые слова — то, с чем давным-давно научился бороться Сяо. Просто пришлось. Но даже сейчас, они долетают до самого сердца и пронзают его насквозь. — Не понимаю, сколько можно уже? Как будто ему есть до нас дело. — Вот-вот, разве есть смысл содержать храм, построенный в честь бросившего свой народ архонта? Бросивший свой народ архонт и бровью не ведёт, только палец соскальзывает со струны, и лира фальшивит. Сяо пробирается сквозь толпу, яростно желая заткнуть либо свои уши, либо их рты, но рты заткнуть не получится, потому что Барбатос вряд ли оценит, а если он заткнёт свои уши, то не услышит прекрасную игру барда. Поэтому он отчаянно распихивает недовольных людей в стороны, почти что агрессивно отталкивает, впервые в жизни не заботясь о последствиях (а как же твоя карма, Сяо?). — Да уж, столько денег уходит только лишь на одного Барбатоса, а нам жить на что? Это так… противоречиво. Будто якша вернулся в Ли Юэ, где нежный голос Венти не достигает его сердца, не разгоняет злобный шёпот преследовавших его демонов. — Может, в этом году подпишем петицию об отказе в содержании храма? Потому что сейчас эти гадкие слова звучат точно так же. И убежать от них не получается. — Барбатосу вообще плевать на нас, так почему мы должны о нём беспокоиться? И он вываливается прямо на середину площади, прямо перед испуганно замершим Венти, совершенно не обращая внимание на бушующую за его спиной толпу. Подходит быстро, будто напасть собирается, и запястье сжимает крепко, но не больно — отчаянно заглядывает в глаза, молча спрашивая: «Можно?» Можно я уведу тебя отсюда, пожалуйста? Венти нервно сглатывает и наклоняет голову вбок, рассматривая всех пострадавших от буйства раздражённого якши — переводит свой поддёрнутый пеленой усталости и радости взгляд на Сяо и едва заметно кивает. «Пожалуйста, уведи». И Сяо уводит, совсем не заботясь о репутации барда — а ведь она сейчас ещё как пострадала. Если честно, она волнует его сейчас гораздо меньше, чем сам Венти, упрямо прячущий взгляд и кусающий губы — это одновременно мило, трогательно и физически больно. — Зачем ты выслушиваешь всё это? — садится на траву нервно — плюхается, скрещивая ноги по-турецки, и раздражённо мнёт руками изумрудную траву. Венти за его спиной крупно вздрагивает и переводит напряжённый взгляд на затылок якши — он в первый раз не отмалчивается, не делает вид, что всё хорошо. В первый раз интересуется. От этого… непонятно в душе. — Что мне ещё делать? — спрашивает устало, не притворяется, но улыбка, ласковая — благодарная, всё равно тенью ложится на бледное лицо. — Почему ты не злишься? — адепт искренне недоумевает. Правда не понимает, отчего Барбатос такой спокойный. — А на что злиться? — да, именно, Сяо злится. Он очень злится. Его вообще редко выводит из себя что-то не касающееся самого якши, хоть он и не может сейчас утверждать, что Венти его не касается, потому что, как минимум, последний слишком приятно перебирает его волосы. Обычно адепта выводила из себя тьма, хиличурлы, порча — всё, что приносило боль. И то, он не злился на кого-то, просто злился от безысходности и отчаянно сражался. Но последнее он делал всегда. Даже сейчас сходится в смертельной схватке со своим бунтующим сердцем. — Они оскорбляют тебя, — мягко, совсем не подобающе своему образу, напоминает, задирая голову — смотрит в глаза Венти и снова тонет, захлёбывается. Барбатос глядит отчаянно, судорожно пытаясь занять себя хоть чем-то, хоть… да хоть самим Сяо — якша давно заметил, что когда бард нервничает, то начинает руками перебирать всё, что есть поблизости. Видимо, волосы адепта очень даже подходят. — Они не сказали ничего, что могло бы считаться неправдой, — устало возражает, — поэтому не стоит злиться. — По-твоему, «Барбатос — бесполезный архонт, бросивший свой народ» — это правда? — якша не сдаётся — вообще не знает значения этого слова. — В глазах людей всё именно так, — устало бубнит где-то над его макушкой бард. — Но это не правда. — Мне достаточно того, — Сяо слышит шорох — две худенькие, тоненькие руки обхватывают шею, а чужой подбородок удобно устраивается на его плече, лишь коленки Венти очевидно мешают, упираясь в спину якше, но он, в принципе, готов потерпеть, — что ты так думаешь, — и нежным шёпотом на ухо, так, что мурашки устраивают военный парад под торжественный марш. Празднуют то, что Сяо наконец-то познал новое, тёплое и нежное чувство. Это вообще… странно. Якша отчаянно пытается продолжать мыслить трезво, но повисший на его плечах архонт явно пытается ему помешать. В голове теперь не просто тихо, там катается одинокое перекати-поле, а кожа жжётся в тех местах, где Венти её касается. И больно, и приятно, и непонятно. Они достигли нового уровня дружбы, и адепта явно выбивает это из колеи. — Ты чуть не погиб, защищая Мондштадт, — в спорах он не силен. Особенно в спорах с Венти. Особенно, когда он использует такие гадкие трюки, как, например, сейчас. — В итоге его защитил ты, — мягко напоминает бард, — не спорь, Сяо. Сяо отчаянно хочется спорить. — Ты подарил городу свободу, — хмурится, хватая Барбатоса за запястья, и оборачивается: Венти расслабленно улыбается, сонно мерцая глазами — наверняка, ночью разгонял хиличурлов у окрестностей Мондштадта. А нет, стоп, просто валял дурака, он же нИчЕгО нЕ дЕлАеТ для своего города. — Это не так, — качает головой, устало упираясь лбом в плечо Сяо, — они сами добились своей свободы. Якша этого не понимает. Ничего не понимает. И отчаянно хочет понять. Они могли сидеть молча часами — Венти тренькает на лире, вглядываясь в бесконечно-красивый закат на мысе Веры (Сяо всегда предварительно разбирался с электро слаймами, чтобы не мешали, и не понимал: им, что, тут мёдом намазано, почему они всегда появляются именно тут?), а якша молчит, наслаждаясь игрой, или просто думает. Думает о всяком — в последнее время о том, почему у него так предательски быстро стучит сердце. У Венти что ли спросить? Он-то знаток всех этих человеческих чувств. Иногда они разговаривали. Темы были такие разные, что нельзя выявить закономерность. Как-то раз Барбатос рассказал ему о самом главном страхе Моракса — Сяо и представить не мог, что Чжун Ли могут до смерти напугать обычные осьминоги, например. А якша, в свою очередь, поделился забавной историей о том, как Бронзовый Воробей захотел попробовать жареную рыбу-тигр, но она была такой острой, что в итоге бедному якше пришлось таскать ему воду ещё следующие два часа. А потом Бронзовый Воробей решил, что это его любимое блюдо (просто после него он уже не чувствовал вкуса всех остальных — рецепторы отказали). Иногда говорил только Барбатос — рассказывал про людей, про их обычаи, рассказывал о прошлом, о том, как спал много-много лет, а Сяо слушал. И их короткие встречи становились всё чаще, чаще — будто причин сбежать тоже становилось больше с каждым днём. Или просто желание остаться увеличивалось в прямой пропорциональности. Но никогда, повторюсь, никогда они не говорили о той самой недосказанности, о том невыразимом, что висело между ними с почти самой первой встречи. Сегодня в первый раз, и Сяо не намерен отступать. — Ты не прав, — и это всё, что он может сказать, потому что аргументов, если честно, у него не очень много. Венти это понимает, оттого и смеётся — теперь Сяо не смущается, как раньше, просто раздражённо закатывает глаза. Но Барбатоса это нисколько не волнует и не пугает — знает, что якша не злится по-настоящему (и лучше бы никогда не знал), оттого и выпутывает руки из цепкой хватки и плюхается рядом, явно намереваясь прижаться щекой к плечу адепта. И останавливает его даже не Сяо, прошу заметить. — Ай-ай-яй! — Барбатоса буквально отбрасывает в сторону. — С-сяо, я, конечно, знал, что ты колючий, — адепт недоумённо разворачивается, рассматривая болезненно морщившегося барда — тот ещё и за щёку свою ладошкой схватился, — но чтобы настолько! — Чего? — открыто не понимает, ещё и хмурится. — Колючий ты, говорю, — хнычет в ответ Барбатос. — Вот зачем тебе эти шипы на плече? — и, не глядя, тыкает куда-то в Сяо. Того наконец-то осеняет. — Венти… — тяжело вздыхает (борется со злорадным смешком), — сильно больно? — тянется ладонями к лицу (хотя это скорее бард тянется лицом к его ладоням), обхватывает щёки, внимательно осматривая их. — Там ничего нет, — и смотрит осуждающе — глупая попытка сменить тему, молодец Барбатос. — Как нет? — искренне удивляется ещё. — Не может быть, мне так больно, — и брови так искусно ломает, прикусив губу, что Сяо даже сначала верит. На языке чешется: «Я сейчас покажу тебе, что такое больно» — но дело в том, что больно он Барбатосу ни за что не сделает (и без него настрадался). Честно говоря, якша даже не знает, что и сказать. Начать утешать и жалеть? Этого Венти и добивается, но Сяо совсем не умеет этого делать, собственно, именно поэтому он поступает по-своему: — Достаточно просто сыграть роль, чтобы тебе поверили, — хмурится, на удивление, нежно оглаживая щёки — Барбатос удивлённо распахивает глаза, и Сяо нравится, как воздух медленно, но верно покидает его грудную клетку, голова кружится так приятно, и в сердце теплеет, — так почему ты не сделаешь то же самое в Мондштадте? Ха, тебя переиграли и уничтожили, глупый бард. Как ты теперь отвертишься? — Ну вот, — Венти смущённо отводит взгляд (но не вырывается, нет), — ты совсем обо мне не волнуешься. — Волнуюсь, — срывается с губ прежде, чем Сяо успел бы подумать. А потом... а потом уже поздно думать. — Да ну? — Барбатос расслабленно смеётся. — Я тут чуть щёку не порвал, а ты снова к Мондштадту возвращаешься. — Если бы тебя там не было, я бы убил их всех, — спокойно возражает Сяо. Ну типа, это как аргумент, вроде как. Он хотел сказать: «Я так о тебе переживаю, что убью любого, кто посмеет что-то сказать о тебе». — Какой ужас, — и Барбатос испуганно округляет глаза, — лучше бы снял шипы со своего плеча. Сяо, не отрывая взгляд от Венти, срывает их и отбрасывает в сторону. Бард нервно сглатывает. — У-убедил, хорошо, — отворачивается, пряча отчаянно краснеющие щёки и нервно сглатывая все шутки на тему раздевающегося адепта — не время, не место и вообще слишком неловко. — Ответь на вопрос, — «раз уж с первой проблемой мы разобрались». И Барбатос вздыхает. Тяжело вздыхает, теперь спокойно приваливаясь щекой к не шипастому и вообще удобному плечу якши. — Сяо, ты считаешь себя свободным? Нет, конечно, что за глупый вопрос. — Да, — вопреки всему говорит адепт, — Моракс освободил меня. — Прямо-таки освободил? — зачем-то уточняет, и у якши снова сбой в системе, загрузка, обработка информации — в этот раз Барбатос не ждёт ответа. — Сяо, есть внутренняя и внешняя свобода, — замолкает, грустно поджимая губы, подбирает слова (чтобы якше было всё понятно), — и самое важное, чтобы человек был свободен внутренне, понимаешь? Как ты думаешь, если я освобожу раба, что трудился на своего хозяина десять лет, и скажу ему, что он свободен, что произойдёт? Сяо поворачивает голову к Барбатосу — его чёлка щекочет нос, и вообще очень хочется звонко чихнуть, но якша стойко терпит — так говорит, что он внимательно слушает. — Он не ощутит свободы, Сяо, ему будет казаться, что он по гроб обязан своему спасителю, снова сам закуёт себя в кандалы, понимаешь? Это потому, что он привык к жизни раба и слово «свобода» ему неизвестно, — Барбатос, сам не зная зачем, тянет якшу на себя, осторожно укладывая его голову к себе на колени — так удобнее и приятнее обоим: Венти успокаивает нервы, перебирая мягкие волосы адепта, а последний просто успокаивается, когда видит барда. — Тебе этот пример никого не напоминает? — смотрит вниз, дёргая уголком губ, но не улыбается — не смешно и не радостно, плакать хочется. Ещё как напоминает. Так сильно напоминает, что Сяо не может сказать вслух, оттого и хмурится: — Я свободен. — Поэтому продолжаешь исполнять обязанности адепта, даже когда ваш контракт уже давно не действителен? — адепт даже спрашивать не хочет, откуда Барбатосу известны такие подробности. Иногда вообще казалось, что он тайный агент Селестии, поэтому и знает всё и вся, и обо всех. — Я обязан Чжун Ли за то, что он меня осв… — и Сяо внезапно осознаёт — глядит на понимающе улыбающегося Венти, и кусает губу от отчаяния. Сам же попался в ловушку, ну. — Видишь, — бард тыкает ему в ромбик пальцем, — и что было бы, если бы я остался в Мондштадте и помогал бы своему народу? Был бы он свободен? — Почему нет? — Они должны уметь сами справляться с трудностями, архонты же не вечны, — кривая усмешка отзывается в сердце Сяо болью, — но если я всегда буду с ними, жители будут стеснены моим присутствием, будут считаться с моим мнением. А в их голове будет прочно сидеть мысль о том, что я, в случае чего, разберусь с их проблемами, они будут зависимы от меня и моей помощи, разве это можно назвать свободой? Разве не к этому пришёл Моракс спустя столько лет? Сяо даже не знает, что возразить. Просто смотрит снизу вверх на уставшее лицо Венти и пытается найти аргументы. Так сильно ему не хочется соглашаться. — Ты помог освободить город от гнёта. — Это сделала Венесса. Я лишь направил её, но свободу она собственными силами вырвала из рук аристократов. В этом разница, понимаешь? — Но… — Сяо тяжело вздыхает, — получается, что так или иначе ты всё равно освободил свой народ, — и смотрит пристально. — Дал ему себя освободить. — Даже если и так, людям всё равно так не кажется, — Барбатос смущённо отворачивается, — конечно, мне грустно, что обо мне сложилось такое… мнение… — не решается говорить вслух, и якше снова отчаянно хочется вырвать ядовитые языки всех, кто посмеет хоть что-то сказать о Венти, — и я признаю, что хотел бы что-то сделать, не быть бесполезным… — Ты не бесполезный, — аж перебивает, недовольно хмурясь. — Не тебе говорить о моей полезности, — устало напоминает Барбатос, почти что силой пытаясь обратно уложить якшу, который упорно пытается подняться. — Ты не бесполезный, — отчаянно хмурится, хватая Венти за плечи, — не… не говори так, — и встряхивает не слабо — у барда голова кружится, и берет слетает на землю. — Х-хорошо, — Барбатос крепко жмурится, пытаясь отцепить от себя адепта, — только не тряси, Сяо, из меня сейчас всё вино на тебя выйдет. Якша замирает, удивлённо вглядываясь в растрёпанного и потрёпанного барда — тот смеётся своими глазами цвета моря на заре и расслабленно улыбается, ласково сжимая ладонями запястья Сяо. — Ты не бесполезный, — на выдохе. — У меня нет выбора, кроме как согласиться, — бард аж прыскает со смеху, — иначе, чувствую я, ты реально меня убьёшь. — Не убью, — ворчит ещё, смотрите на него. — Если бы я знал, что ты так отреаг... — Барбатос бросает взгляд в сторону и испуганно округляет глаза, — ой-ой, — и бросается за — Сяо растерянно следит за его действиями — своим беретом, что почти слетел с обрыва прямо в море, подгоняемый ветром. — Венти, — адепт закатывает глаза, подрываясь с места. Ну серьёзно, так и упасть можно. Разве какой-то берет стоит того, чтобы разбиться в лепешку? Вот и Сяо думает, что нет, а земля под ними, предательски осыпающаяся, кажется, совсем не согласна, оттого и скидывает их, уставшая. Адепт крепко жмурится и думает, что это будет самая глупая смерть за всю историю Тейвата. Но оно даже к лучшему, наверное… — С-сяо, — открывает глаза только, когда его резко тянут вверх, а удара об воду так и не происходит, — ты в суицидники решил записаться? — якша поднимает голову и растерянно (восхищённо) смотрит на пыхтящего от тяжести архонта, что пытается удержать адепта, поэтому и хлопает крыльями, как ненормальный, разбрасывая перья по морской глади, что переливается персиковыми оттенками заката в метре под самим Сяо. — Чего? — недоумённо моргает. — Чего падаешь, говорю, — фыркает в ответ бард, — можно же было телепортироваться, ну? Жить надоело? Ну вообще… — Я растерялся, — так честно, и глазами янтарными невинными блестит, что Венти не может злиться. — Растерялся он, — ворчит, — а если бы я не успел тебя поймать? — Не страшно, — бесцветно отвечает. Барбатос бы дал ему подзатыльник, да только руки заняты. — Ого, как заговорил, — ворчит где-то над макушкой якши, медленно двигаясь в сторону берега, — это ты меня в гневе не видел, поэтому и не страшно. — Боюсь представить, — шелестит в ответ Сяо. — Бойся-бойся, — Венти активно поддакивает, прерываясь только на усталые вздохи и пыхтения: якша — не самый лёгкий груз. Именно поэтому его не самый лёгкий груз всё-таки выпадает из уставших рук почти у самого берега. — Ой, — только и всего. Сяо выныривает из воды, раздражённо отфыркиваясь, и осуждающе смотрит на смеющегося Венти — злиться не получается, тем более, он сам виноват, а видеть радостного барда (хоть причина этой радости весьма сомнительная) очень даже приятно. Ради этого якша готов ещё раз десять сигануть в воду. Только уже на берегу, когда адепт заботливо развёл костёр и грелся-сушился, пока Барбатос заботливо бренчал на лире для атмосферы, Сяо наконец-то подал голос: — Ты снова меня спас, — хотя ситуация и была абсурдной. — Признаю, — Венти неохотно отрывается от лиры, поднимая свой насмешливый взгляд на якшу, — я уже дважды спас самого прекрасного в Тейвате человека, — хихикает, глядя как вытягивается лицо самого прекрасного в Тейвате человека (и не понятно почему, то ли от того, что его человеком назвали, то ли от того, что прекрасным нарекли), — так что называть себя бесполезным просто кощунственно. «Вот-вот», — думает Сяо, хоть и не соглашается с тем торжественным титулом, который так беспечно подарил ему Барбатос: «Больше никогда так и не думай». — И надо было тебе за этим беретом подрываться, — вслух лишь ворчит. — Ой, — срывается с губ барда, и он растерянно хватается рукой за свою макушку. Макушку без берета. Венти жалобно смотрит на жадную морскую гладь (сожрала его любимый головной убор, так ещё и на якшу покусилась). Сяо закатывает глаза, слабо улыбаясь.