Сети из струн

Любовь такая глупая и слепая штука. Люди застревают в разных эпохах, вселенных и историях. Для каждого это свой личный ад, не более. Но только в аду можно быть собой. Стокгольмский синдром или синдром спасателя. Всё это меркнет под звучание гулких звуков струн. Гаон хорошо играл на гитаре, а Гониль облепил ее всеми возможными стикерами, что так отражали задорный характер нового владельца. Да, он подарил свою старую электрогитару, а вместе с ней и свое сердце. На струнах которого, словно гитарных, играл младший, ярко улыбаясь и наслаждаясь. Лёгкие наркотики. Лёгкие приходы. Всё это легко, точно так же легко его мозг превращается в сопли. Но ради Гониля он бросает. Ради Гониля он меняется. Курит меньше, кажется, даже поправился. Ребра всё ещё торчат, но их любовно касаются при подвернувшийся возможности, и чувствует, что достоин этой любви. У Гониля в глазах звёзды млечного пути, всех вместе взятых галактик, когда Гаон играет что-то незамысловатое. Когда угловатые кисти хватают нежно, жмут нужные запястья до мягких красных полос музыкальных пальцев. — Ты меня любишь? Старший каждый раз закатывает глаза, неизменно притягивая к себе, заставляя тонуть в приступе всепоглощающей любви и заботы. Держит надёжно, трепетно, будто Гаон обязательно убежит, если не держать, не прижимать, не обнимать. — Ты в моей одежде, пользуешься моим шампунем, ешь то, что я готовлю и полностью пропах моим одеколоном. — Не показатель. — Я смотрю все эти милые видео с котиками, которые ты показываешь, несмотря на то, что люблю собак. — Принимается. Младший всегда рядом, но это больше не проблема. Собственник урчит под касаниями сытым псом, зная, что его хозяин не бросит. Ссадин меньше. Ссор тоже. Через годик выпуск. Младший предложил интересную идею, по поводу защиты — собрать группу. Рок группу. Чтобы придумать что-то своё, либо взять что-то из репертуара известных исполнителей. Идей было много и Гаон, как заведённый выдавал одну за другой, пока старший еле записывал. В такие минуты Гониль чувствует внутри раздирающие восхищение и неиссякаемую влюбленность. Не хватает только глаз сердечек. Тяжёлые моменты всё же были. Гаон время от времени подрабатывал в ночном клубе, в нескольких. Это были точки. Всё-таки он с отцом не разрывал договоренности о подпольном бизнесе. Только Гониль не понимал, как они проворачивали это всё. Он не лез в эти дела, ему было боязно за младшего, но просить более он не имеет права. Гаон и так выполнил, всё, что от него требовали. Старшему хватало того, что уже имеет: своего человека. Хоть и сломленного, пока ещё потерянного. Однажды младший нарушил слово. Зрачки полностью перекрывают радужку. Ситуация требовала этого, иначе попался бы. Почти схватили! Попасться и не смочь вернуться к Гонилю — равносильно смерти. Страх этого глубоко в горле, комом, не сглотнуть. Младшего трясет от укора в глазах напротив, от какой-то грусти и жалости плескавшихся на дне его обожаемого космоса. Старший молчит. И всё повторяется. Его валят, он жмуриться готовый принять удар. Но его не следует. Джисок не двигается, всё смотрит и смотрит. Хочется выть — его боится самый дорогой человек. Он обмякает, всем телом прижимаясь к Гонилю и прерывисто дышит ему в ухо. — Прости меня, — целует невесомо в скулу. — Я люблю тебя… люблю, слышишь? — он снова нависает над Гонилем всматриваясь в глаза. — Ты мое всё. Я без тебя умру. Прости меня… Прости, пожа— Гониль целует внезапно. Сминает нижнюю губу Джисока. Чувство дежавю отрезвляет. Губы холодные у обоих, что вызывает мурашки. Поцелуй становится тягучим, пальцы старшего зарываются в русые волосы на затылке, фиксируя. Джисок мелко дрожал. Его резко переворачивают подминая под себя. И он чувствует, что не один такой в своем роде, возбуждённый. — Кровать, — командует снизу парень. — Я, конечно, не против твоего чудного коврика под овечку, но… Гониль решает игнорировать медленно выпрямляясь и снимая футболку, от чего младший сам затыкается. Ненадолго. В таком состоянии хотелось говорить. Много. — Красивый. Пиздец какой красивый, — Гаон задыхается, когда понимает, что всё это время старший был лишь в этой длинной футболке и боксерах. Он скользит руками по холодным бёдрам и улыбается. — Судя по всему, в прошлом, я спас кому-то жизнь. Это нереально. — Если бы ты не обдолбался, то заметил раньше. Гониль едва двигает тазом, отчетливо чувствуя член парня под собой, и сам несдержанно выдыхает. — Если бы ты предупредил, я бы успел подготовиться. Толчок и ещё один. Ткань джинсов больно давит и Гаон шипит от контрастов, дергаясь на каждое движение сверху. Всё его существо было крайне чувствительным. — Туалеты клубов не особо приятное место. Вдруг что подхватишь, — Гониль усмехается и кусает нижнюю губу. — Я сам подготовился. — Какой ты… Дьявол. Джисок проклял всё на свете. Если бы он знал, послал бы к черту сегодняшнюю вылазку. Гониль трепетно относился к сексу, иногда смущался слишком сильно. А Джисок не гордый, сам подставлялся, сам ложился под него. И нисколько не жалел. Но сам факт, что его парень всё-таки решился на этот шаг, говорит о многом. О любви и жертвенности, например. И приходя к этим мыслям, Гаону становится не всё равно, как пройдет первый раз его хёна. Он выскользает из-под Гониля, подхватывает его на руки и падает на кровать. — Мягче ведь, согласись. — Заткнись. — Ну уж нет. Старший замирает. Колени сводит вместе, явно смущаясь. Джисок сидит у него в ногах, снимает всю одежду, замечая жадные глаза. Его буквально едят взглядом, и это превосходное чувство. Единственным источником света была лампа на рабочем столе. От нее шел мягкий желтоватый свет, который красиво ложился на фигуру перед Гаоном: Темные волосы рассыпанные по подушке, зацелованные губы горели ярко-розовым, глаза два темных омута и аккуратное тело. Широкие плечи, узкая талия. Джисока ведёт от того, как поднимается грудная клетка и как слышится шумное дыхание через раз. Он снимает с парня боксеры, обнажая вставший член, усеянный веточками вен. Головка мазала живот сочащимся предэякулятом. — Такой мокрый, — он проводит ладонью по всей длине, распределяя естественную смазку. Видит, как Гониль подаётся всем телом за его прикосновением и улыбается. Еле как отрывается от этой картины и подбирается к изголовью, к рядом стоящему столу, в ящичках всё, что нужно. — Это ищешь? Гониль достает из-под подушки бутылёк смазки и ленту презервативов. Воу, подготовились, продумали и поймали. Гаон не раздумывая пробирается к старшему, матрас снова мягко прогнулся под двумя телами. Но своевольничал младший не долго: его кладут на лопатки, выбивая удивленный вздох. Эта игра в кошки-мышки была завсегдатай и заставляла обоих ещё сильнее желать друг друга, особенно в перерывах перемирия. Вот и сейчас они единогласно решили установить шаткий мир. Тело Гаона стало таким тяжёлым, его будто тянуло вниз всей силой притяжения — побочка веществ. Гониль опирался на свои бедра, чтобы не давить на живот под ним. Он скользит руками по острым плечам, очерчивает грязно-желтые синяки на рёбрах и наслаждается тем, как его мальчик дрожит под ним. Старший переносит свой вес на руки по бокам от Джисока и мягко проводит языком от яремной впадины между ключицами, до адамого яблока, чувствуя, как подергивалось последнее. Гонилю хотелось зацеловать его, подарить всю свою любовь, показать, как на самом деле любят люди — но Джисок не понимает этого языка. Гониль кусает за ключицу, не сильно, хотя достаточно ощутимо и младший хрипло стонет. Второй укус приходится на грудь, там же он оставил несколько кровоподтёков. Прошлые слабо желтели на мраморной тонкой коже. Он ловит мутный, заплывший первыми слезами, взгляд — спрашивает. Ему кивают, но он не двигается. — Вперёд, блять! Почему тебе всегда нужно грёбанное разре— Третий укус пришелся на сосок. Младший подпрыгнул с визгом и глубоко задышал. — Судя по всему, долго ты не продержишься, — заключает Гониль спокойным голосом, слизывая скудные бусинки крови. Сейчас он не чувствовал нарывающую тревогу и желание убежать. Зверь прямо под ним, в его полной власти, покрытый испариной и помеченный им же. На затворах сознания бежит красной строкой мысль «Мое». И от этого что-то теплое и кипящее разливается по венам, заставляя резко ухнуть вниз и пристроиться меж раздвинутых ног. Гаон приподнимается на локтях, заметно дрожа всем телом, когда Гониль дразня облизнул головку. Предэякулят был едко солоноватого вкуса. Гониль не против. Может от любви или ещё чего, но его брезгливость не работала на Гаона. Он лижет размашисто весь ствол члена, не забывая о мошонке. Слюны стало так много, что от нее блестел подбородок и простыня почти намокла под младшим. Гониль, слушая тихий скулеж, встречается взглядом с Джисоком и убедившись, что тот точно видит, что происходит, вбирает в рот член. В ответ на это парень откидывается на подушки несдержанно мыча и задыхаясь. Он хочет толкнуться в приятное тепло, но его таз надёжно держат, да так, что останутся следы и от предвкушения поджимаются пальцы на ногах. Вязкую тишину, помимо хлюпающих звуков, раздирает гортанный стон старшего, он чувствует, как головка упирается в стенку горла. Это одновременно горячо и неприятно до слез в уголках глаз. Но они это проходили, стоит только расслабиться, как он упирается носом в выбритый лобок. Снова и снова. От нехватки воздуха кружится голова и его трясет, но он ловит неимоверный кайф, когда длинные пальцы младшего зарываются в его волосы. Слух доносит обрывки шёпота младшего, похожие на «Хён, так приятно», «Не останавливайся, ещё, пожалуйста», «Внутри так тепло». Гониль почти кончает даже не прикоснувшись к себе, от таких порнушных стонов и хрипов, но Джисока выгинает раньше. Он кончает обильно в рот старшему, кажется, шипя его имя. Сам Гониль мало что соображает, пока отходит от своего яркого оргазма, медленно глотая то, что попало в его рот. Чтобы не чувствовать эту липкость в дальнейшем, старший поднимает с пола свою футболку, обтирая себя и младшего, которого успел запачкать. Наконец он смог отдышаться, прильнув в ленивые объятия своего мальчика. Джисок целует его, чувствуя свой вкус, но ни разу не брезгуя. Таким образом показывает, что любит. Он натягивает на них плед, что они скинули в самом начале, и крепко притягивает к себе Гониля, прижимаясь губами к макушке.